Читать предыдущую часть Часть 3. Джейми против Джей-Джея Любовь и кровь начинают смешиваться Ты теряешь того себя, кем раньше был Карусель кружит в твоей голове круговерть и явь, и сон, и жизнь, и смерть. КАРУСЕЛЬ Глава 15. Молитвенное собрание Курта. Четверо суток прошло со дня представления, который ознаменовался тем, что девять простецов было затоптано в давке, а клоунов оштрафовали, определив на временные работы вне территории цирка. Этим вечером Джордж Пайло должен был вручить им их первые задания, и клоуны пребывали в напряжении. Чуть позже этим днем (к неудовольствию многих, а не только клоунов) было запланировано одно из молитвенных собраний Курта, которые проводились раз в два месяца и являлись новой традицией, навеянной последним увлечением Курта всем библейским. Все более-менее значимые работники цирка, что исключало лишь цыган, толпы карликов и призрачные создания, рыскающие

1. СВИСТ ИЗ МРАКАГрисвелл проснулся внезапно: каждый его нерв звенел, предупреждая об опасности. Беспокойно он осмотрелся вокруг, с трудом припоминая, где он находится и что здесь делает. Лунный свет едва просачивался сквозь запыленные окна, и большая пустая комната с высоким потолком и зияющей пастью камина казалась призрачной и незнакомой. Постепенно высвобождаясь от липкой паутины недавнего сна, Грисвелл наконец сообразил, где он и как попал сюда. Он повернул голову и уставился на своего компаньона, спящего на полу рядом с ним. Джон Брэйнер выглядел во тьме смутной тяжелой грудой, едва посеребренной лунным светом. Грисвелл попытался вспомнить, что его разбудило. В доме стояла тишина; лишь отдаленное улюлюканье совы доносилось из чащи соснового леса. Наконец ему удалось поймать ускользающее воспоминание. Это был сон, наполненный темной угрозой, заставившей его в ужасе проснуться.

Солнечным осенним днем ребенок, покинув свой бревенчатый дом на лугу, никем не замеченный, забрел в лес. Избавившись от надзора, он наслаждался новым для него чувством свободы, предвкушая неожиданные открытия и приключения. Пробудившийся в ребенке отважный дух его предков тысячелетиями воспитывался на незабываемых подвигах многих поколений первооткрывателей и покорителей, побеждавших в битвах, исход которых решали века, и строивших на отвоеванных землях города из камня. * От колыбели своей расы победоносно прошли они через два материка и, переплыв океан, ступили на третий, оставив и здесь в наследство своим потомкам страсть к войнам и завоеваниям. Ребенок этот — мальчик лет шести — был сыном небогатого плантатора. Отец мальчика в молодые годы был солдатом, сражался с дикарями и пронес знамя своей родины далеко на юг, в столицу цивилизованной расы. Мирная жизнь плантатора не остудила его

Бегун со всех ног несся по тундре под потрясающе величественным океаном звезд. Он судорожно дышал, зажатое в зубах фильтрующее устройство врезалось в десны. Это был артефакт, взятый из дома уже так давно. Старый сувенир, из которого он успел физически вырасти и хранил из сентиментальных побуждений, не для полевого использования. Не сбавляя хода, бегун утер с подбородка соль и слюну, ощущая привкус бронзы старинного дыхательного приспособления. Противогаз полкового стандарта был уничтожен при бегстве из боя, когда их накрыл смерть-туман. Всякий раз, напрягая или кривя лицо, бегун чувствовал, где материал вплавился в щеки, превратив плоть в лишенную чувствительности мертвую кожу – химические огрубления, полосами тянувшиеся с боков челюсти на подбородок и шею. Оставшийся позади улей почти наверняка погиб, равно как и остатки его полка. Он ломал голову, кого же объявят виновным, когда

Иллюстрация Ольги Мальчиковой На асфальтовой дорожке за серым девятиэтажным домом было темновато. Фонари горели вполнакала, словно им тоже недоплачивали. Свернув на нее, Вадим расправил наконец плечи и встряхнулся. Рынки он не любил с далекого детства. Рынки и очереди. Поправив туго набитый рюкзак, Вадим сунул руку в карман пальто. Нащупал брелок с ключами. Осторожно надавил на большую кнопку. Стоявший на дорожке зеленый демобилизованный «уазик» моргнул поворотниками. Вадим подошел к машине, отпер дверцу, забросил рюкзак на заднее сиденье и сунул ключ в замок зажигания. Мотор заурчал. Вадим достал из кармана на дверце щетку — смахнуть нападавший на лобовое стекло мокрый снег. В легких осенних туфлях уже хлюпало. Ладно, сейчас включит печечку... Он задумчиво посмотрел на щетку в руке. Может, придумать оружие пооригинальнее, чем этот завалящий ТТ? Хотя — легенда... Сев в машину, Вадим

Продолжение первой части. IXОкруженный заботливыми попечениями Вучичей, Алексей Леонидович как будто начал поправляться. Моллок торжествовал: — Теперь ясное дело, что вы малярик. Вас удалили с почвы, переселили на камень, в соседство моря — и вы уже почти не лихорадите, совершенно не бредите, и галлюцинации от вас отступились. Убежденный этими благоприятными переменами, Гичовский радовался про себя, что может окончательно отказаться от своих подозрений на Лалу. Выбрав удобную минуту, он откровенно высказал это Зоице. Болезнь Дебрянского и постоянные совместные дежурства у его постели сблизили графа с девушкою. Он почел и неприличным, и неудобным, почти нечестным скрывать от Зоицы, что проник в ее секрет и знает о ее недавней принадлежности к культу матери-Оби. Разговор вышел не из приятных, но после него как-то расчистилась атмосфера: обоим стало легче и смелее смотреть друг другу в

– Ты им не достанешься, – прошептала Анава, прижавшись лицом к свертку тряпья на груди. Светало. Светало всегда. Серебро на горизонте никогда не меркло и никогда не ширилось. Оно просто ждало. Слепящий осколок у подножия черного сплошного мрака. Анава повернула Корину к свету, позволяя тому позолотить ее черты. Она провела так уже много часов, глядя на безмятежное лицо дочери. Это ей никогда не надоедало – наблюдать, как та спит, и слушать тихое мышиное шуршание дыхания. Она перехватила ребенка покрепче и двинулась дальше по транзитной магистрали. Каждый шаг давался усилием воли. Ботинки развалились еще несколько недель назад, и окровавленные натертые ноги были закутаны в такое количество тряпок, что казались одного размера с ее аналогично замотанной головой. Пальцы под обмотками покрылись кровоподтеками, замерзли и онемели. С этим ничего нельзя было поделать, так что при каждом уколе

1 Однажды я спросил у циркача, который, как мне было известно, некогда работал в Цирке семьи Брандт, нравилось ли ему разъезжать с этим знаменитым представлением. Ответ показался мне крайне странным. Быстро нахмурившись так, что его лицо исказила ужасная гримаса, мой собеседник яростно плюнул на пол. Ни слова больше он не произнес. Сгорая от любопытства, я отправился к древнему клоуну, родом с материка. Ныне старик был на пенсии и, по слухам, знал все европейские цирки, как свои пять пальцев. — Цирк семьи Брандт? — задумчиво произнес он. — Понимаешь, Брандты — необычные люди, у них странная репутация. Они австрийцы, но соотечественники кличут их цыганами, то есть кочевниками, ибо Брандты никогда не остаются в родных землях и вечно странствуют по миру, словно сам дьявол наступает им на пятки. Сказать по правде, некоторые называют их Цирком Сатаны. — Мне казалось, — проговорил я, — что у

Кэвел Трейк присел меж грядок нафара и вздохнул, увидев толстую, кроваво–красную лозу, что удавкой обвивала стебли. «Проклятье», подумал он. Именно этого он и боялся, с тех пор как увидел поникшие обесцвеченные листья своей жатвы. – Кажется бойцовская травка добралась до нашей фермы, Рамиэль, – сказал он. Он посмотрел на Рамиэля, который молча стоял посреди поля, уставив свои слепые металлические глаза в горизонт за Кэвелом. Кэвел построил Рамиэля из обломков металла, дерева и соломы, чтобы отпугивать стаи вораков-падальщиков, которые пытались есть посевы по ночам. Он не мог вспомнить, когда именно он начал разговаривать с пугалом (и даже когда дал ему имя), но это было достаточно давно для того, чтобы уже не казаться странным. Да и с кем тут ещё говорить? Рамиэль был его единственным товарищем. На ферме больше никого не было, а значит никто бы не принял его за чокнутого за разговоры с

После Бафомета его перевели. В Астра Милитарум не бывало передышек, не было конца убийству. Никогда. Смерть, смерть, смерть – неофициальная мантра Имперской Гвардии. Капрал Кулли обвел взглядом бесконечную серость внешних жилых массивов и вздохнул. Позади него величественно уходила в облака главная игла улья Лемегетон, но мир-улей Волтоф все равно оставался одним из самых депрессивных мест, какие ему доводилось видеть в жизни. Ниже того куска разбитого феррокрита, на котором он стоял, первая секция рыла ямы под отхожие места. Он заметил, что Стальной Глаз смотрит на него. Луковицеобразный аугметический глаз мастера-снайпера блеснул металлом в сумрачном смоге, а затем она отвернулась. Над ними на огромном гололитическом дисплее мерцали дневные нормативы продукции, часовые квоты и порядок ротации смен. – Труд во имя Императора есть добродетель! – возвестила система массового оповещения. –