Лет пять назад, летом, я увидел в подъезде своей пятиэтажки крышку гроба, стоящую на площадке между лестничными маршами. Ну понятное дело, умер кто-то, а учитывая, что жил я тогда ещё с мамкой в старой пятиэтажной хрущёвке — ничего удивительного, ведь там проживают в основном одни пенсионерки и частенько мрут. Придя домой, я спросил у мамки: «Кто помер?». Она ответила: «Бабка из пятидесятой квартиры». Бабку эту я хорошо знал в лицо и по имени, в отличие от большинства её соседок, ибо она частенько просила меня настраивать ей каналы на телике. Ну ok, через несколько дней возвращаюсь домой на велике тёплой летней ночью, часов около двух. Заезжаю во двор, подъезжаю к подъезду, а в дверях стоит БАБКА ИЗ ПЯТИДЕСЯТОЙ КВАРТИРЫ В БЕЛОЙ НОЧНУШКЕ. И смотрит на меня. Я чуть не заплакал от страха. Поздоровался — она молчит. Ну делать нехуй, не топтаться же у подъезда. Взял велосипед на руки и

Однажды мы с моими друзьями — Вероникой и Ромой, решили сходить в поход, как в старые добрые времена, когда мы школьниками посещали занятия туризма. Возможно, навыки вязания узлов и определения сторон света по солнцу уже улетучились, но любовь к посиделкам у костра, утреннему пению птиц и ночёвке в палатке осталась до сих пор. Мы решили выйти в лес, который находится за полем, недалеко города. Зашли довольно далеко, нашли отличную полянку. К трём часам дня мы уже разожгли костёр и поставили палатки. Весь оставшийся день мы веселились, ели шашлык, играли в карты и вспоминали школьные годы. В десять часов вечера мы начали уже раскладывать спальные мешки. Пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. На улице тепло, опасных животных у нас в лесу не водится, а я хотел полюбоваться на звёзды, поэтому вытащил свой спальный мешок из палатки. Так и заснул. Посреди ночи я почувствовал

Привет. Я знаю, что за мной уже выехали, но я все же попытаюсь донести до вас это, пока кто-то не выключит подачу энергии в доме, чтобы меня убить. Так вот, недавно я нашел архивы с информацией про Великую Отечественную войну, там было написано, что во время войны каждая из сторон опасалась ядерной атаки своего противника. Было принято решение построить бункеры по всей планете, в надежде уберечь целые поколения людей, и они это сделали. Но бункеры не были построены только для этого. Они скрывали множество тайн разных государств, таких как испытания радиационных мутаций, и разных влияний на людей. Никогда не замечали, идя по улице, сидя в кафе, стоя в пробке, моясь в ванной, шум под собой, как будто кто-то скребется или ходит под вами? Так вот, это вам не кажется. В этих документах была написана дата открытия бункеров. Да, вы правы, они откроются с недели на неделю, со дня на день, с

Дорога в город лежала через болото. Копыта лошадей отдавались не привычным звонким стуком, а хлюпающим чавкающим звуком, и слугам то и дело приходилось останавливать карету, чтобы вытащить из топи увязшие колеса. Именно в эти продолжительные передышки Софии и вспоминались все ужасы, которая старая гувернантка Мэри рассказывала ей на ночь - о блуждающих в ночи огоньках, о водяных тварях, прячущихся прямо в мутной воде, о старых костях, лежащих среди илистых корней. Самой страшной из всех этих историй, несомненно, была о бедняжке Дженни – призраке несчастной девушки, утонувшей в болоте. Мэри утверждала, что в трясину она ступила по своей воле, горюя по неразделенной любви, в то время как кухарки наперебой шептали, что то была неправда, и Дженни погибла от рук мужчины, заманившего ее подальше в лес. Правда или ложь, но история так или иначе всегда заканчивалась одинаково – призрак блуждал

Никанор Семёнович был жутко вредным стариканом. Его не любили всем подъездом. Если он открывал рот, то исключительно для того, чтобы поругать власть, погоду или суп своей жены. Повод для ругани он находил буквально во всём. Год за годом он изливал свою желчь на окружающих. Дети убегали из его дома, едва заканчивали школу. Сын уехал куда-то на Дальний Восток, а дочь вышла замуж и переселилась в столицу. Как будто даже дети хотели оказаться как можно дальше от ворчливого отца. Жена, отчасти от такой жизни, скончалась, не дожив до пенсии. И остался Никанор Семёнович один. К слову сказать, был он инженером от бога. Международных патентов на изобретения у него было десятка два. И мог бы жить припеваючи, да не хотел. Ведь тогда бы у него было меньше поводов бухтеть из-за протекающего крана или недостатка мяса в колбасе. Людей старик терпеть не мог до такой степени, что старался даже из дома

— Да нахрен, мужик! – Женька оттолкнул доску в сторону и встал. – Ты же помнишь, чем это всегда заканчивается во всех этих фильмах? — Сдрейфил? – Кирилл ухмыльнулся. – Гони бабосики, мы договаривались – кто смоется, тот и платит! Женька пару секунд смотрел на доску. — Если я стану одержимым как эти, в Сверхъестественном, или со мной случится еще какая-нибудь фигня – первым я покусаю тебя, — пообещал он, однако сел за стол. – Так что нам делать? — Ну, я погуглил, говорят что вроде как надо просто положить пальцы вот на эту штуку-глаз и… спрашивать вопросы, типа, кто тут, откуда вы, как там, не охотятся ли на вас охотники за привидениями… — Пиз..еж, короче, — Женька оскалился. – Наверняка один из нас просто должен напугать другого, двигая эту хрень. Вот и все общение с духами. — Обещаю, что ничего не буду делать, если ты тоже не будешь! – запротестовал Кирилл. — Да ладно ты, давай

Жила-была реанимация и была у нее смертельная койка. Привезут в ночи человека, реаниматологи отреанимируют, подключат к аппарату искусственной вентиляции легких (ИВЛ), а утром человек не дышит. И каждый раз происходило это на одной и той же койке. Реаниматологи волнуются, переживают, а народ-то поступает пачками, и каждая койка на счету. Разные предпринимали действия, даже батюшку освятить вызвали. Не помогало. Решили установить в реанимации наблюдение. Выяснилось, что каждое утро аппарат ИВЛ выдергивала из розетки санитарка. Ей нужно было помыть полы у стенки, а провода, воткнутые в розетки, мешали…

Большой экран вспыхнул, оживая. Саймон, открыв рот, уставился на огромные, светящиеся красным, цифры, складывающиеся в число 22. Он попытался найти в этих, почти метровой высоты, цифрах на чёрной панели хоть какой-то смысл. Панель была подвешена на двух цепях, уходящих вверх к высокому, скрывающемуся в полумраке, потолку, и занимала почти всю стену. Саймон не мог пошевелиться, его лодыжки и запястья были прикованы к металлическому креслу. В его ногах уже покалывало из-за того, что край сиденья врезался ему в подколенные впадины, нарушая кровоток. Спинка кресла была высокой и не давала оглядеться. Его взгляд был прикован к цифрам, смысл которых он так и не мог понять. Его взяли ночью. Звуки ломаемой двери, возгласы штурмующих и крики его семьи казались сейчас не более, чем плохим сном. Он проснулся прикованным к креслу в холодной, гнетущей тишине. Саймон знал, что было причиной его

К. был владетелем поистине неразменного железнодорожного билета — этот именной документ, полагавшийся ему по службе, не являлся пропуском непосредственно в вагон, но был оправданием в кассе для получения плацкарты без внесения оплаты. Иной мог бы ему позавидовать, однако К., чья непоседливая жизнь заставляла его проводить изрядное время в поездах, мало ценил свою привилегию. Маршруты были многочисленными, но расписанными; крупные и небольшие города, цели перемещений К., были одними и теми же, и никакой радости путешественника он не испытывал, относясь к поездкам так же, как другие относятся к ежедневному пути на службу. Используя документ, К. вполне мог бы совершить вояж для собственной надобности, однако не злоупотреблял возможностью по единственной причине — железная дорога и без того приелась ему. Очередная поездка предвиделась не слишком удачной: отправление в четыре пополудни,

До этого самого дня, я и предположить не мог, насколько Леха, оказывается, тяготится приличным обществом. А что еще могло бы его заставить построить себе дом ТАК далеко от цивилизации, я и думать не хотел. От последней, условно жилой, деревни мы добирались уже почти сутки на машине, которая могла бы потягаться в способностях с небольшим вездеходом. Но, в конце концов, и эта дорога окончилась, оборвавшись у добротных кованых ворот не менее добротного забора, окружавшего нехилый такой особняк. - Даже думать не хочу, сколько ты потратил на то, чтобы тебе в таком медвежьем углу отгрохали такие хоромы, - восхитился я, вытряхивая из «вездехода» свои старые, изрядно побитые бездорожьем, кости. Поясница ныла, синяк на плече вторил ей, а ноги сводило намекая, что обратный путь будет еще сложнее. Но об обратном пути можно будет подумать и потом. - Это еще что, ты еще внутри ничего не видел, -