Девушка как девушка... Не прямо уж молодая, за тридцатку уже. Но для некоторых в самом соку. Вот для Феди как раз оно самое. Волосы рыжие. Когда наклоняется кончики на уровне груди порхают. Глаза серые, холодные, но улыбка доброжелательная. Сказала, хочет посмотреть, что это за дом такой пугающий у них на районе, что даже подростки отбитые туда не лезут. А Феде что, жалко? Они уже две бутылки красного французского расплескали по венам, в голове легко. Как хорошо, что он с ней познакомился сегодня. Хм, а как они познакомились? Да какая разница, пусть вино все размоет. Вон, как смотрит на него. Как на десерт. Сладкий, мать его, пудинг. Вот сейчас залезем в эту развалюху, она испугается, а он ее утешит. Может прямо тут и утешит. А завтра в ресторан позовет, он же не мудак, ему не на одну ночь. Он уже созрел, нагулялся. Хотя кому врет, гуляка?.. Работа-дом. Ипотеку закрывал. Только закрыл,

— Курояма-сан, насколько мне известно, вы закончили Токийский университет и несколько лет работали адвокатом. И даже преуспели на этом поприще. Что заставило вас сменить профессию? — Знаете, я просто полюбил рисовать и понял, что это мое призвание, — мягко ответил Итиро Курояма и улыбнулся, от уголков узких глаз лучиками разбежались морщинки. Он указал на керамический чайник: — Хотите еще чаю? Курояма с самого начала предложил общаться по-английски и говорил на моем родном языке весьма недурно для японца. — Спасибо, не откажусь, — я склонил голову в вежливом полупоклоне; в Японии быстро привыкаешь к этому жесту. Курояма потянулся к чайному столику и разлил по чашкам светло-зеленый напиток. Мы расположились вдвоем на узком диване в крохотной квартирке в Синдзюку — большую часть единственной комнаты занимал письменный стол, заваленный набросками к будущей манге в жанре хоррор. Я редко

"Убийца на свободе" — сказала моя дочь, равнодушно изучая миску с хлопьями. Не совсем то, что ожидаешь услышать от пятилетнего ребенка, поэтому я улыбнулся и попросил закончить завтрак прежде, чем я отвезу ее в школу. Следующим утром я проснулся, чтобы увидеть полицию возле дома наших соседей. Моя жена, смотревшая на все это с крыльца, рассказала мне, что кто-то перерезал им горло во сне. Я взглянул на свою дочь, внимательно наблюдавшую за тем, как их тела выносят на носилках. Когда она на следующий день снова сказала мне: "Убийца на свободе", мне было уже не до шуток. Старая кошатница, жившая в двух домах ниже по улице, была отравлена. Ее тело обнаружил племянник. Я задаюсь вопросом, знает ли моя дочь, кто убийца, и надеюсь, что нет... Мне бы не хотелось вырезать свою семью из-за того, что эта мелкая гадина не может держать свой рот на замке.

Да, это он, верхний предел, апофеоз отчаянья! М.Щербаков Что, если, доверчиво блуждая в темных подземельях мироздания, вы обнаружите истины столь ужасные и отвратительные, что знание их обратит все ваше существование в бесконечный кошмар? "Рильме гфурку" Все маршруты ведут замерзших В вечный холод и пустоту Fleur Вначале была тошнота. Не резкая тошнота отравления, подступающая к горлу рвотными спазмами, но и дающая в то же время надежду на последующее облегчение, а вязкая, муторная тошнота слабости после долгого тяжелого сна в душном помещении. Наполняющая едкой ватой грудь, сухой гадостью - рот и пульсирующим свинцом - голову. С одной стороны, меньше всего в таком состоянии хочется вставать и вообще шевелиться. С другой - понимаешь, что, если продолжать лежать, голова разболится уже по-настоящему. Так что надо все-таки пересилить себя и встать. И неплохо бы открыть форточку,

Моя бабушка знала очень много историй. Даже старуха Изергиль могла бы ей позавидовать. Её истории рассказывались от поколения к поколению. Возможно, её я и навещал в деревне только из-за них. Истории действительно были старые. И чем старее была её история, тем более магический эффект она оказывала на меня.БожеткиМоя бабушка знала очень много историй. Даже старуха Изергиль могла бы ей позавидовать. Её истории рассказывались от поколения к поколению. Возможно, её я и навещал в деревне только из-за них. Истории действительно были старые. И чем старее была её история, тем более магический эффект она оказывала на меня. Я хочу рассказать одну из них. Самую старую историю. Возможно она и не самая страшная, но каждый раз, когда я о ней вспоминаю, меня бросает в дрожь. Представьте, что вы путник, ищущий дом зимой, чтобы переночевать. В России всегда это было проще. Знаменитое русское

Детство — Бедная, бедная Мицуки-чан. Старая бабушка Нанако качает седой головой. Паутина волос, седая, как вершина Фудзи, и лет им почти одинаково. — Бедная, бедная Мицу. Скрип-скрип. Тяжёлое кресло-качалка колышет её, словно ветер, что заигрался с перезрелым плодом. Родители привезли меня, несмотря на рекомендацию лекаря. «В том огромном старом доме слишком много пыли! И малышке не стоит так нервничать, с её-то здоровьем». Но папа был больше и сильнее, поэтому он решил всё за остальных. И мы помчались через стрелы дождя, через темноту осенней ночи, чтобы успеть к какому-то сроку. Стемнело. За тонкими стенами так же плачет небо. Кап-кап. Небесная армия натягивает тугую тетиву. И луки скрипят от нагрузки: первый ряд, второй, двенадцатый — пока главнокомандующий Каминари-сама не прикажет атаковать. Тысячи их, капель-стрел, летят на землю, чистят её от тех, кто осмелился строить козни

Я сижу в заточении в подвале. Время от времени поймавший меня маньяк приоткрывает дверь и кидает мне еду. Иногда издевательски смеётся надо мной. Я не связан, не закован в цепи. В камере валяется куча оружия. Дверь без замка и незаперта, достаточно повернуть ручку. На окошке нет решётки, оно достаточно широкое и расположено всего в метре от пола. Выбраться может любой. Любой, у кого есть руки и ноги.

Сосед рассказал. Несколько лет назад дело было. Просыпается он как-то посреди ночи и слышит, из детской вроде голос какой-то. Ну он встаёт, заходит в детскую, смотрит, кровать его сына, которому тогда лет 9 было, пуста, а в углу кровати комок из одеяла и из-под него слышится шепот: - Покойники... покойники... покойники... Несколько секунд тишины, и опять: - Покойники... покойники... покойники... Он подбегает к кровати, сдёргивает одеяло, и видит, сидит его сын улыбается и бормочет, а в ушах наушники. Отец в ужасе берёт у ребенка наушники, вставляет себе в уши, а там: "Мы раз-бо-бо-бо-бойники, разбойники, разбойники. Пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники! Пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники!"

- Ник, это пиздец, - первая фраза, произнесённая за долгий вечер. Мне нечего добавить, трудно описать произошедшее как-то иначе. Джонсон докуривает уже вторую пачку за вечер, и у меня голова идёт кругом - не то от дыма, не то от обстоятельств, при которых исчез Алекс. Из нашей старой дворовой тусовки, насчитывавшей в разное время человек 10-12, оставались только я, Джонсон и он. Остальные - или уехали, или спились, или сели, а кое-кого уже нет среди живых. Компания была достаточно хардкорная: Алекс и Джонсон с младых ногтей занимались единоборствами, да и сам я дрался не один и не два раза в жизни; первый в юные годы долго и от души веселился в околофутболе, второй тусил с правыми, а позже, закончив инст, вступил в местный мотоклуб, где в рекордные сроки поднялся до Sergeant at Arms, заткнув за пояс многих взрослых и уважаемых дядек. И все мы с моей подачи любили огнестрельное оружие и

1840е, середина октября. Я ехал по узкой извилистой дороге, холодный ветер обдувал лицо, шелест листвы под колёсами моей повозки, хруст гнущихся от ветра веток редких деревьев в паре метров от дороги. До города ещё далеко, колёса застревают во влажной земле, ехать становится всё труднее. Ну вот, повозка окончательно застряла, ладно, до города не так далеко, дойду пешком а там уж люди помогут вытащить. Я брёл по дороге уже пару минут, и вдруг из ниоткуда возник какой то заброшенный особняк, я не видел его до этого, хотя он был выше деревьев, которых к тому же было не так много. Двери были приветливо открыты, ветер начал дуть мне в спину, похоже, подталкивая внутрь. От заброшенного дома веяло чем то подозрительным, на улице было холодно но входить мне не хотелось. И вдруг сквозь шелест листвы, хруст ветвей и гул ветра раздался голос, он шёл как будто со всех сторон: — Коль считаешь ты что