Ван Дорн — художник уникальный. В конце девятнадцатого века в Париже его работы вызвали скандал. Пренебрегая существующими канонами, совмещая несовместимое, он заложил собственное направление в искусстве. Отличительный принцип — главенство цвета, текстуры и композиции. Руководствуясь им, Ван Дорн писал портреты и пейзажи, необычные в первую очередь тем, что замысел уходил на второй план, уступая место технике. Яркие цвета, нервные завитушки и пятна, иногда чуть не в сантиметр толщиной, выступающие с поверхности картины, подобно барельефу, занимали воображение человека настолько, что сюжет картины казался лишь поводом для её написания. Словом, главное не что, а как. Импрессионизм, основное течение конца девятнадцатого века, использовал присущую человеческому глазу особенность воспринимать находящиеся на периферии предметы как расплывчатые пятна. Ван Дорн пошёл дальше: у него

Непослушный твердый рот соскальзывает с сухой кожи, но справа есть скол, тот единственный скол, который царапает сморщенную складку. И первая капля размазывается по губам, сливаясь цветом с краской. Исчезая в краске. Становясь моей частью. Рот раскрывается шире, я чувствую язык, о Боже, я чувствую, я наконец-то чувствую. А значит, я на правильном пути. *** Улицы припорошило снежком, деревья накинули на ветви тонкий слой измороси, а фонари заиграли разноцветными огнями, бросая на лица прохожих яркие блики. Близился Новый год. Сегодня с утра на столицу надвинулся снегопад, но не тот, при котором ты дышишь в мокрый шарф и вжимаешь голову в плечи, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра, швыряющего колючий снег в лицо. Сегодня снег падал размеренно, огромными пушистыми снежинками, оседающими на шапках и плечах, на руках, лицах и языках. Я на пару вдохов прикрыла глаза, подставляя лицо

Покачивая рычаг дрезины, я подъезжаю к поселку. Я довольно скверно вожу автомобиль, да и к тому же у меня не было времени выбирать способный проехать по этому бездорожью, поэтому огромной удачей было то, что хотя торфозаготовка прекратилась на этом участке уже давно, рельсы так и не подверглись демонтажу или естественному разрушению. Предыдущей удачей данного фрагмента моего жизненного пути, конечно, была находка самой дрезины. И за продовольствием ездить стало гораздо проще. Спустя столько лет невзгод я наконец могу признать себя счастливчиком. Ворота мне открыл Федорыч, один из очень немногих оставшихся жителей поселка. Старик был несказанно рад появлению молодежи из города, а Аню и вовсе заобожал. — Приехал, сынок? Хорошо. Я как раз для Анечки цыпленка приготовил. Отнесешь? Мне было не очень-то до того. В огромной спортивной сумке я с трудом тащил мясо совсем другого сорта. С другой

До годовщины смерти Лейни оставалось три дня. Когда по радио заиграла “Cochise”, я решила, что это знак. Любимая песня Лейни. Я вдавила педаль газа и переключила волну, в тот момент, когда Крис Корнелл начал вопить. Стрелка спидометра поползла вверх. 70…75…80… Краем глаза я увидела желтый предупреждающий знак, но всё равно прибавила скорость. Как выяснили копы: в ту ночь, когда погиб Лейни его друг Джимми, сидящий за рулём, пытался пролететь этот поворот на скорости 104 км/ч. Долбанный Джимми. Вечно обкуренный мальчишка с соседней улицы. Я ненавидела его, ненавидела его родителей-хиппи, которые меняли цветы вокруг придорожных крестов в зависимости от времени года. Что за дурь? Сейчас кресты были украшены ярко-оранжевыми бумажными листьями в цвет осени. Как же бесит. Я увидела их, как только вошла в тот злосчастный поворот, выдавливая 110 км/ч. Зад моего потрёпанного Цивика начало

Он задержался всего на пару минут. Но пройти мимо аметистовых веточек клаварии, так похожей на коралл, не смог. Кустик ярким пятном выделялся на фоне прошлогодней прелой листвы. Алексей осторожно отделил несколько верхних веточек, завернул в носовой платок и бережно убрал в карман. «Обязательно покажу коллегам по приезде, — решил он. — Какая удача найти в этих лесах такой редкий вид!» Когда он вернулся к дороге, автобуса уже не было. Растерянно оглядевшись, Алексей зашагал вдоль обочины, надеясь поймать попутку. Нужно было догнать автобус, который увез его сумку, документы и мобильный телефон, не дождавшись пассажира после «зеленой» остановки. Погода стояла приятная, и поначалу Алексей даже радовался возможности пройтись пешком. Но энтузиазм быстро угас. Он шел уже около часа, но за это время по трассе не проехало ни одного автомобиля. Алексей ускорил шаг, надеясь, что впереди вот-вот

Пригородный автобус, пропахший бензином и табаком, подъехал к остановке. Дверь со скрежетом сложилась пополам. Трое пассажиров, толпившихся у выхода, торопливо сошли в селе Георгиевка и разбежались по сторонам. Неуклюжая колымага тронулась к последнему пункту маршрута. Скорость нарастала, и всё громче в обшарпанном засаленном салоне дребезжали в рамах стёкла, лязгали ржавые поручни и скрипели расшатанные подранные кресла. Единственный пассажир, Данил Рокотов, без интереса пялился на разлёгшийся подле ухабистой дороги неравномерный пейзаж: клочок чахлого поля, куцая лесополоса с жёлтыми листьями вместо свежей майской зелени, мутный водоём с маслянистой жирной плёнкой. Голубой небосвод со взбитыми облаками постепенно затянул приползший со стороны Чалгаевска густой коричнево-серый смог, и на том месте, где по полудню должно было стоять солнце, осталось еле заметное светлое пятно. Автобус

Мчатся тучи, вьются тучи; Невидимкою луна Освещает снег летучий; Мутно небо, ночь мутна. Мчатся бесы рой за роем В беспредельной вышине, Визгом жалобным и воем Надрывая сердце мне… А.С. Пушкин Снег летел в лобовое стекло нескончаемой вращающейся спиралью, словно где-то на небе чокнутые мельники бешено крутили ручки жерновов, посыпая землю рыхлой мукой. На трассе, освещенной фонарями, иногда попадались участки голого асфальта — по ним поземка вилась впереди машины десятками шустрых змеек, удиравших из-под колес. Ехать по городу было тяжелей: колеса не приминали посыпанный солью раскисший снег, старая «девятка» вязла, виляла задом, как норовистая кобылка, и плохо слушалась руля. Зимин был зол и раздражался из-за любой ерунды. Сначала он уволился с работы — сам. По собственному желанию. Из-за этого поругался с женой. Довел до истерики тещу. Под конец нарвался на скандал с тестем и ушел из

Тридцать часов назад я сел на ночной рейс из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Взлёт прошёл без происшествий, и вскоре меня потянуло вздремнуть. Я спал несколько часов, а затем я проснулся от сильной турбулентности. Свет в салоне на мгновение погас, и я был сильно дезориентирован. Я проверил свой телефон, и увидел, что на часах было 4:03 утра. Когда я выглянул в окно, я был потрясён, потому что вокруг нас был только океан. Между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом явно нет океана. Я нажал кнопку, чтобы вызвать стюардессу, и следующие несколько минут пытался убедить себя, что это просто какое-то большое озеро. Я очень испугался, когда эта стюардесса выключила свет. Она широко улыбнулась, но в то же время слёзы текли по её щекам. "Как я могу помочь вам, сэр?" - спросила она. Я сразу спросил у неё: "Где мы? Почему мне кажется, что мы летим над океаном?". Она вытерла щёки, чтобы убрать

В школьные годы я активно занимался филателией. Не знаю, как сейчас, а тогда, в семидесятые годы, это занятие было не из простых. Чтобы достать стоящий набор или марочку приходилось прилагать немало усилий. Но тем интереснее было увлечение. Среди моих приятелей с аналогичным хобби я особенно сдружился с Лёвой. Вообще-то это кличка, созвучная фамилии. Так-то звали пацана Вова. Но по привычке буду величать его по ходу рассказа Лёвой. Отчима Лёвы, как ценного специалиста, часто направляли в длительные рабочие командировки. В Заир (ныне Демократическая Республика Конго). Помогать чернокожим братьям строить социализм. Из далёкой Африки отчим присылал пасынку в письмах, зная Лёвино увлечение, всякие заграничные марки. Ими Лёва со мной с удовольствием менялся. В моей коллекции к тому времени уже был накоплен богатый запас марочного добра из Монголии. На этой почве мы и сдружились поначалу. Ну,

Пожилой мужчина в военной форме уже какое-то время сидел передо мной и с крайне задумчивым выражением лица наблюдал за тем, как я сплетаю и расплетаю раскаленные докрасна косички из металла, из которого еще совсем недавно были сделаны мои наручники, огненными руками, на которых плясали синие и рыжие язычки пламени. Так и подмывало его спросить: «И чего молчим?» Но я не спрашивал, потому что представлял, что сейчас творится у него в голове. Его больше не обманывал мой облик, а мысли о том, что его отправили на заклание к монстру, то и дело отражались на его лбу большими буквами. И все же… довольно скоро мне это надоело. - Вы одновременно и правы, и нет. В какой-то мере, в вашем понимании, я и монстр, и, вместе с тем – нет. Я не несу угрозы. Мы слишком давно наблюдаем за человечеством и, если бы хотели, давно могли бы вас уничтожить. Но пока что в этом нет смысла, вы вполне самостоятельно