— Иди-ка на деку да погляди, Чернявый! — заорал Джепсон, устремляясь к полупалубе1. — Кэп говорит, будто рядом подлодка прошла: море вокруг помутнело и вспенилось! Подчиняясь восторженным интонациям Джепсона, я проследовал за ним. Он был прав: привычная океанская лазурь подёрнулась грязноватыми мутными пятнами, и время от времени её гладь нарушали крупные пузыри, дабы через мгновенье с громким хлопком раствориться. Кормовой, капитан и три его помощника вышли на ют2 и через стёкла своих биноклей вглядывались в поверхность воды. Пока я любовался на мягко колеблющиеся волны, с противоположной движению ветра стороны в вечерний воздух — и притом довольно-таки далеко от нас — взмыло нечто необыкновенное. Этот объект вполне сошёл бы за пучок водорослей, если бы не зловещий плеск воды, с которым эта штуковина нырнула обратно. Тут же, вслед за этим удивительным событием, солнце стремительно,

В море человек никогда не бывает один. Эрнест Хемингуэй Глава 1 Море казалось спокойным. Это не могло не радовать, потому что шторм, разыгравшийся накануне, вымотал всю команду, которая теперь нуждалась в отдыхе. Палуба ещё блестела местами от воды, и вообще вся шхуна выглядела только что спущенной с верфи, потому что волны окатывали её всю ночь. Олег обвёл горизонт взглядом и отвернулся. Возвращение одновременно и радовало его, и заставляло нервничать. С одной стороны, он соскучился по дому. Хотелось растянуться на диване, включить телевизор и неделю никуда не выходить. С другой, надо было что-то решать с Машей. Она ясно дала понять, что не может вечно ждать его из длительных путешествий. «Биологические часы тикают», — сказала она перед тем, как Олег уехал в эту экспедицию. Имелось в виду, что ей уже двадцать семь, и пора создавать семью, заводить детей. «С каждым годом родить будет

Она пришла из глубин, злая машина боли. И теперь обсыхала в доках Эзры, на сырых балках, отбеленных яростным солнцем. Она долго ждала дня, когда гнев человеческий снова освободит ее. Томилась без света, без воздуха. Веками она знала лишь безразличную ласку темных морских вод. Однообразный покой их невольных прикосновений и соль, не иссякающая в океанских глубинах, поддерживали в ней жизнь. История была забыта и переписана, цивилизация исчезла, человечество было уничтожено и возродилось вновь — а ее жажда оставалась неутоленной. Воды вокруг нее были прозрачными и чистыми, освободившись наконец-то от промышленного яда. В ней жила память и о более соленых потоках, о густом нектаре, бегущем по миниатюрным руслам в плоти адамитов и прочих сухопутных тварей, по венам всех, кто дышит воздухом и живет на земле — бегущем, но лишь до первого пореза. Она была слаба в тот день, когда выкатилась на

Я смотритель Северного маяка Бэзил Элтон; и мой дед, и мой отец были здесь смотрителями. Далеко от берега стоит серая башня на скользких затопленных скалах, которые видны во время отлива и скрыты от глаз во время прилива. Уже больше ста лет этот маяк указывает путь величественным парусникам семи морей. Во времена моего деда их было много, при отце значительно меньше, а теперь их так мало, что я порой чувствую себя таким одиноким, словно я последний человек на планете. Из дальних стран приходили в старину эти большие белопарусные корабли, от далеких восточных берегов, где светит жаркое солнце и сладкие ароматы витают над чудесными садами и яркими храмами. Старые капитаны часто приходили к моему деду и рассказывали ему обо всех этих диковинах, а он, в свою очередь, рассказывал о них моему отцу, а отец в долгие осенние вечера поведал о них мне под жуткие завывания восточного ветра. И сам я

«На берегу Большеземельской тундры найден сгнивший остов парусного брига. На корме сохранились две буквы: «Уж…» (Из газет). I Таинственные явления Сначала Пулковская обсерватория, а за нею и другие наблюдали с самого начала года странные, никогда никем еще не описанные, явления. Кроме ученых, следящих за бесконечным простором междупланетного океана в огромные телескопы, к небу издавна стремятся взоры всех людей. Неудивительно поэтому, что в деревнях и в селах люди пожилые, а в лесах охотники, привыкшие доверять звездному небу больше, чем часам и компасу, заметили на луне какие-то зеленоватые вспышки. Они следовали одна за другою через короткие промежутки, и было их всего девять. Так как год был високосный, то старики и старухи, услыхав об «огнях на месяце», решили, что быть неурожаям и пожарам во всей их округе. На этом и успокоились и, как положено от Бога, по заветам дедов и

Мы покидали пасмурный Лиссабон в спешке. Капитан напортачил в одной из припортовых таверн, и нам пришлось срочно убираться. Видимо, сцепился с кем-то... Судя по дикому темпу, в котором наша посудина вышла в открытое море, этот некто был человеком известным. Кто знает, может, дело дошло и до убийства?.. Распространяться о том, что произошло в таверне, капитан не стал, а мы и не спрашивали, так как знали, что ничего хорошего из расспросов в конце концов не выйдет. Единственный, кто знал обо всём доподлинно, был Джереми Фландерс. Угрюмый детина, под стать капитану — правая его рука. Расспросить его некоторые из нас не посчитали зазорным, но Джереми угрюмо молчал, так и не сказав ни слова о происшедшем. Время шло, и отношения между капитаном и его помощником всё ухудшались. Вряд ли среди нас, старых морских волков, гулявшихся по морям, по волнам на этой посудине вместе почти шесть лет,

Из поколения в поколение моряки пересказывали друг другу легенду о Летучем Голландце. Этот образ всегда заставлял сердца биться чаще. Тайна и романтика, с ним связанные, будоражили воображение. И неспроста: легенда действительно очень поэтична. Судите сами… …Однажды, веке этак в шестнадцатом, а быть может, в семнадцатом, летело под парусами пассажирское судно с бывалым капитаном во главе, держа курс мимо мыса Доброй Надежды, что на юге Африки. Пассажирам не повезло: не успел корабль сравняться с мысом, как разыгрался сильнейший шторм. Команда без промедления начала уговаривать старого капитана причалить к берегу и переждать бурю. Однако тот был пьян, а может быть, сошел с ума. Так или иначе, но мольбу своих подопечных он оставил без внимания. Мало того: он поклялся любыми средствами обогнуть мыс. Опасаясь за судьбу корабля во власти полоумного капитана, матросы вместе с пассажирами

Начиная с 20 августа 2007 г. из района моря Селиш начали поступать сообщения о крайне странных находках — предметах обуви с остатками человеческих ступней внутри них. Расследование установило, что найденные ступни принадлежали как минимум пяти мужчинам, одной женщине и еще трем людям невыясненного пола; удалось установить соответствие только двух пар ступней. Судебной медицине известны случаи самопроизвольного отделения таких частей тела, как голова, ступни или кисти рук при разложении тела в воде. Тем не менее, крайне маловероятно, что даже две подобные находки, сделанные относительно недалеко друг от друга и за короткий промежуток времени, являются случайностью. При этом, по состоянию на конец января 2012 г., в Британской Колумбии (Канада) уже было найдено не менее 10 ступней, и в штате Вашингтон (США) — не менее трех. По состоянию на февраль 2012 г. удалось установить личность только

Андрей никогда не выделялся ничем особым из общей массы людей: обучение в университете, увлечение музыкой, довольно приятная внешность и неплохая физическая форма, - под подобное описание подходят многие люди. Но все-таки было кое-что, не лежащее на поверхности, что отличало его от других. Это была любовь к морю. Конечно, многие люди любят море, очень многие. Для некоторых оно становится неотъемлемой частью жизни, но все-таки, мало кто способен любить море так сильно, как любил он. Море стало для него самым лучшим другом и наставником в одном лице. Он восхищался его мудростью и безграничной силой, его спокойствием и его гневом. Для него не существовало Черного или Каспийского моря, не было ни Средиземного, ни какого-либо еще, было только Море. Да, оно было в разных местах, разнились размеры и даже внешний вид, но это всегда было оно - его Море. Он мог разговаривать с ним, как с живым

Adam Nevill, “Hippocampus”, 2015 © Стены воды, медленные, как лава, черные, как уголь, толкают фрахтовщик вверх по горным склонам, над пенными пиками, в зияющие бездны. Корабль переваливается через огромные, катящиеся валы. Вокруг рождаются галактики — пузырьки кипят у бортов и в кильватере, на миг в безбрежности ониксовых вод возникают вселенные — поднимаются на поверхность и тут же тонут, затянутые под киль, или, приносимые в жертву, с шипением поднимаются в стылый ночной воздух. Дальше и дальше грохочет стальное судно. Словно встает с разбитых колен перед новым тошнотворным падением. Покоя не будет, и кораблю остается лишь подготовиться, больному от качки, почти бездыханному, к следующей ужасной волне. На борту освещенные иллюминаторы и квадратные окна роняют в сердце искру надежды — желтые заплатки в кромешной, ревущей тьме океана. Не только они напоминают о доме, дающем приют в