2 февраля В полдень отошли из Риги. Меня никто не провожал. За кормой стягивается битый лед. Серая Двина. Везем в Антарктиду две сотни зимовщиков. * Двумя днями ранее пассажирский помощник — светлый, мясистый, округлый — проводил меня в каюту первого класса. Верхняя палуба. Один в двухместной каюте. Настоящее окно. Открыл — перекурил. Побрился перед визитом к капитану. С капитаном познакомился еще на офицерских курсах пять лет назад. Два раза ходил в плавание под его руководством. Сделал его героем повести «Сквозь льды». Вот-вот столкнусь с прототипом. Читал ли он повесть? Дверь в капитанскую каюту была открыта. Я присел в холле на диванчик и осмотрелся. За стеклами книжного шкафа тесно стояли энциклопедии, справочники, литографии, лоции. На углу массивного стола лежала книга. Сборник моих повестей. Какой жирный намек. Значит, читал… Да и на что я надеялся: в «коммуналке» флота шила в

Посвящается Луи Коше Старик Говаль — который и сейчас является директором «Опера́-Драматик» — провел узловатой рукой по своей длинной бороде и сказал нам: — Значит, так. В 189* году, в марте месяце, в Монте-Карло давали «Зигфрида». Нетривиальная интерпретация должна была сделать из этой постановки главное лирическое событие сезона; я решил на ней присутствовать и потому выехал из Парижа вместе с кучей артистов, критиков и дилетантов, которые мчались, сами того не зная, на самое волнующее прослушивание из всех, какими только могут наслаждаться люди. Перипетии путешествия я, пожалуй, опущу, хотя таковых в нашем вояже хватало: остановки, опоздания, вынужденная двухчасовая стоянка в Марселе, вызванная какой-то аварией на железной дороге и использованная мною для поверхностного знакомства с городом. Все это я, стало быть, опускаю и сразу перехожу к моему приезду в Монако и прибытию на

Читать предыдущую часть Ветер не утихал, трепал одежду и волосы, солеными брызгами оседал на губах. Парус раздувался, рвался в небо, и палуба качалась, ускользала из-под ног. А сердце колотилось неровно и часто, — ведь вокруг было море, пенилось гребнями, шумело, тучи становились все темнее, и молнии вспыхивали у горизонта. Лабарту покрепче схватился за борт, запрокинул голову. Берег стал смутным, едва различимым, и казалось, — всюду море, бушующая вода и соленый ветер. И буря все ближе, вот-вот подхватит лодку, и не будет земли, лишь волны, все выше и выше, и раскаты грома над головой. Лабарту сам не заметил, что смеется. Глава мореходов что-то крикнул ему на языке Аккаде — но слова рассыпались, тонули в грохоте и брызгах. Другое море… Если б можно было вечно плыть здесь, в шторм… Один из гребцов схватил Лабарту за плечо, торопливо говорил что-то, указывал на навес, пытался объяснить.

Читать предыдущую часть Глава первая Степь1. Звякнули бубенчики на кожаном браслете, пестрая накидка соскользнула на землю, и Ашакку замерла, подставив лицо вечернему солнцу. Но лишь на миг — тут же потянулась за кувшином и склонилась, наливая вино. Лабарту принял наполненную чашу, пригубил и чуть приметно улыбнулся. В закатном свете напиток казался густым и темным, словно кровь, но вкус был иным. И не поймешь сразу горечь в нем или сладость — таков вкус винограда, вкус плодов из дальней земли. Ашакку улыбнулась в ответ, но не шелохнулась, так и осталась сидеть, держа чашу обеими руками. Смотрела, не опуская глаз, и взгляд ее был таким же, как прежде — теплым, спокойным. Таким же, и все же — другим. Изменилась… — Дорого ценится это вино, — проговорил Лабарту. Ашакку засмеялась, и, словно вторя, зазвенели подвески и бубенчики. Лабарту сделал глоток и продолжал: — Должно быть, живешь ты

Читать предыдущую часть Глава первая Пророчество1. Шатер не спасал от полуденного зноя, и горячий воздух, казалось, можно было зачерпнуть ладонью. В такое время спать бы, подставив лицо солнечным лучам, во сне пить их свет… Но здесь, в тени шатра, сон не шел. — О чем грустит мой хозяин? — спросила та, что сидела рядом. — Он не рад видеть Ашакку? Почему же пришел? Лабарту покачал головой. Ветер на миг взметнул дверную занавесь, и солнце заблестело на узорчатых подушках. — Зачем говоришь так? Я рад тебя видеть, — отозвался Лабарту и сжал ее ладонь. Пухлая, почти детская рука, на коже хной нарисован красивый узор, медный браслет плотно охватил запястье… Как можно не обрадоваться встрече с Ашакку? Вот она, черноволосая, с длинной косой, спокойная, но со смешинкой в глазах… Ничем не похожая на Кэри. И давно уже сама себе хозяйка. Сколько времени прошло с тех пор, как Лабарту обратил ее? Он

Читать предыдущую часть Глава первая Лагаш1. Иногда ему казалось, что в этом городе он родился, здесь прожил всю жизнь. Ведь все, что было до того, видилось как сон, струящийся, ускользающий и яркий. Там он едва отличал жар солнца от вкуса крови, там травы были так высоки, что смыкались над головой, и голоса Тирид и Шебу были повсюду. Но он знал, что те годы, ставшие туманно-ярким маревом — явь, а не сон, ведь он помнил, как покинул степь, как шел в Лагаш. Помнил так же ясно, как вчерашний день. «Тебе дана особая память», — повторяли Шебу и Тирид. Он думал над этими словами, теперь даже чаще, чем прежде. Много раз он переплывал реку — ее бурное течение будило в нем радость, он боролся с ним, как борятся с диким зверем, — и уходил в степь. Там, лежа среди дурманящих трав, глядя в небо, он пытался дотянуться мыслью до тонкой границы, отделявшей неясные блики первых лет от того, что было

Глава первая. Дети сердца1. Весной степь звучит голосами любви.Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете. Волосы и кожа впитали запах трав, в поцелуях был вкус пыльцы, и тепло земли — в каждом прикосновении. Ночь уходила, птицы перекликались все громче, и Тирид приподнялась, взглянула в светлеющее небо. — Нам надо идти, — сказал Шебу. — Мы слишком близко к кочевью. Странно было вспоминать о кочевье — о шатрах, разбитых в привычном порядке, об овцах, белоснежных и крапчатых, об охотниках возвращающихся с добычей, и об отце, сказавшем, что никогда не отдаст Тирид в жены Шебу. Кажется, будто много дней и лун прошло с этих пор, но ведь только вчера, на закате, она бежала с Шебу. Солнце не успело уйти за край неба, а они уже решили, — нужно покинуть родных, не медля ни

Трудно представить, чем руководствовались люди, придумавшие поселиться на острове Гроостайн. Эта продуваемая всеми ветрами груда камней могла бы служить источником жизни только для мха, если бы в центре её не располагалась низина, которую поселенцы, не мудрствуя лукаво, назвали Стайнболлэ, то есть «каменная чаша». В ней скапливалась дождевая вода, а поскольку дожди над Гроостайном не редкость, питьевой воды хватало. Правда, постояв пару недель, она изрядно теряла во вкусе, но местные жители не отличались привередливостью. Что не менее важно, в Стайнболлэ имелась плодородная почва. Миллионы лет ветра приносили её по крупицам из далёких краёв — быть может, из окрестностей Кюрасао и Парамарибо, а может, из-под Кайенкеса и Рокупра. Оседая в низине, эти крупицы уходили из-под власти ветра и навсегда оставались на дне каменной чаши с зубчатыми скалистыми краями. По прихоти природы или по воле

Сэйди приглаживает длинные каштановые волосы, а потом застегивает на шее ожерелье. Смотрится в зеркало. Сегодня отец берет ее с собой на работу, поэтому выглядеть нужно безупречно. Будут и другие девушки — те, кого отцы тоже взяли на работу. Однако ее отец управляет предприятием, потому она должна служить примером. Кто бы ни посмотрел, не должен отыскать изъяна — иначе она опозорит отца. Из темной хозяйской спальни доносится плач. Сэйди поправляет тяжелое золото на шее — ожерелье утром принесла мать. Оно хранилось в семье, по меньшей мере, тысячу лет. Она наклоняется ближе к зеркалу и улыбается. — Не волнуйся, — говорит она своему отражению. — Ты справишься. На станции шумно от болтовни тысячи взволнованных девушек. Сэйди идет медленно, высоко держа голову. Отец что-то чертит пальцами в воздухе, пока они поднимаются по железным ступеням в личное купе, в остальные втискиваются другие

Удалено по запросу правообладателя.