На часах высветилось 00:30. Ночь давно вступила в свои права, окутав тьмою и пеленой стылого тумана никогда не спящий город. Гул машин стал реже; мегаполис, словно притаившийся зверь, пронзал мрак миллионами глаз-огней, зорко наблюдая за припозднившимися прохожими. В просторном помещении входа в метро было пусто и тихо. Антон шагнул к турникету, коснулся билетом пластины сканера и ступил на движущуюся ленту эскалатора. Из глубины подземки дул прохладный ветер, несший уже ставшие привычными запахи разогретого металла и машинного масла. Народу не было совсем – толчея часа пик давно схлынула, лишь по соседней ленте поднимались несколько человек. Антон проводил их задумчивым взглядом, у него было несколько минут, чтобы все еще раз хорошо обдумать. Или отказаться от затеи вовсе. Из нагрудного кармана куртки он вытащил сложенный вчетверо лист бумаги и, развернув, пробежал взглядом

Когда я был ребенком... Окей, давайте поговорим про детские страхи. Глубокая тема. У всех были детские страхи, так ведь? Совсем непохожие на страхи взрослых, они могут быть довольно мрачными, но чаще они нелепы. Иногда даже смешны. С позиции взрослого человека, что такое какой-то коридорный бука, когда на столь необходимые лекарства у тебя больше нет денег, с работы уволили, и подходит срок платить по кредиту, а коллекторам плевать на твои оправдания или жизненную ситуацию... А коридорный бука — он прогоняется оставленным на ночь светом, просто включенным ночником в детской. Но когда ты взрослый, и одинокий, и у тебя проблемы, никто не придет, чтобы решить их за тебя. Щелкнуть выключателем и оставить приоткрытой дверь, чтобы не было так страшно. Да уж. Ночник обычно помогал, верно? Но когда я был ребенком, я умолял родителей не оставлять свет гореть. Со светом я не мог спать.

Я уже с трудом вспоминаю то время. Тогда я жил в большой двухкомнатной квартире вместе с мамой, дедушкой и бабушкой. Точнее, для взрослых квартира была трёхкомнатной – но не для меня. Дверь, ведущая в одну из комнат, не имела в себе замка, но до поры до времени я был слишком послушным (или трусливым) ребёнком, чтобы её открывать. Родители сказали не открывать – ну и не буду, разве стали бы они мне запрещать это делать просто так? Когда я спрашивал особенно настойчиво, они говорили, что там, якобы, живёт дракон и не хочет, чтобы его беспокоили. Порой я сам себя начинал дразнить – вставал недалеко от двери, так, чтобы мама ничего не заподозрила, и пялился на неё, пока не вымотаюсь окончательно. Я плохо помню свою маму. Более того, я совершенно не понимаю, по какой логике тогда все действовали. В квартире была такая комната – и никто, кроме членов нашей семьи, об этом не знал? Довольно

Дело было давно, в конце тысячелетия. У нас в старой квартире была чугунная ванна советских времён. Ванная комнатка была что-то около 2 на 2 метра и чугуниевая ванна занимала половину помещения. Никаких декоративных отделок, пространство под ванной открыто для зрителей и пыли. Ничего особенного, такое можно наблюдать во многих домах нашей страны. Под ней долгие годы лежал всякий хлам типа плитки, тазиков с песком и ещё какие-то вещи непонятные. С торцов было достаточно места, поэтому с ближнего к двери торца стоял кошачий лоток. У нас были коты. Домашние. Жирные комки меха. Когда старший умер, через год в доме появился котёнок. Назвали Чиж. Чёрный, с белыми ушами и хвостом. Котёнок обещался вырасти в годного пушистого кошака. Но пока он был мелкий и приходилось всем вокруг него хлопотать. У котёнка была проблема - он по нескольку дней не ходил в туалет, жалобно мяукал и ходил куда не

Запах раннего летнего утра стелился над заброшенной дорогой ароматом трав, деревьев, росы, тумана и еще чего-то такого трудноопределимого, что ясно дает понять, что наступает именно летнее утро, а не какое-нибудь другое. Я стоял у перекрестка дорог в давным-давно заброшенном городе и старался не отвлекаться на посторонние мысли. Не люблю перекрестки. Почему-то именно в таких местах больше всего концентрация всяческого «хлама». Люди восприимчивые могут заметить, что если смотреть не прямо, а краем глаза, можно заметить много интересного и в простых, живых городах. Мне хуже. Я могу погружаться туда полностью. Но вот такие вот перекрестки в заброшенных местах, некогда принадлежавших людям… Вдох-выдох, воздух вокруг привычно пошел рябью, и когда она рассеялась, мир вокруг стал темнее. Зато вокруг, словно собираясь из воздуха, стали появляться «иные». Когтистые, шерстистые, клыкастые,

Погода была на редкость дождливая. Трамвай зазвенел и выплюнул меня прямо в лужу неподалеку от Никольских Ворот. Именно здесь сейчас доживал свои последние дни интересующий меня человек. Академик Зебровой, именитый физик, исследовательский гений которого не сыскал среди самых смелых светил европейской науки ничего, кроме насмешек, объявился здесь несколько недель назад, почти сразу после таинственного уничтожения его лаборатории. На пороге арендуемой квартиры меня остановила лаборантка: - Профессор болен, он не желает впредь никого видеть. Я был полон решимости: - Я Владимир, журналист, месяц назад мы договаривались со Львом Николаевичем об одном интервью, касающемся его последнего эксперимента. В назначенный день, как и всю следующую неделю телефон его киевской квартиры не отвечал, двери оказались заперты и заколочены. Тогда я отправился на дачу профессора в Хабное, но там, как

- Поздравляю. – Подошедший ко мне щуплый парень так и лучился радостью, протягивая мне какой-то листок бумаги. – Ты умер! - Спасибо. – Ответил скорее на автомате, так же взяв лист, смахивающий то ли на анкету, то ли на инструкцию для свежеусопших. Правда, в отличие от собеседника, у меня этот факт почему-то такой же радости не вызывал. – Только я думал, что тут все несколько… иначе. Место, в котором я оказался, смахивало на все коридоры всех госучреждений махом. Полутемный коридор, забитый народом (больше смахивающим на коллекцию темных силуэтов), держащим, такие же как у меня, листики бумаги, тихие разговоры, общее обреченное состояние. Где-то в дальнем конце коридора горит яркая лампочка. Да уж. Совсем не так я представлял себе посмертие. И тут эта проклятая бюрократия. Взгляд сам собой вернулся к листку бумаги, или что тут может быть, в руках. Однако рассмотреть его мне вновь не дал

Сколотые лица гипсовых статуй безразлично пялились на лишенный растительности пятачок земли. Казалось, что-то выдавило отсюда любую жизнь — насекомых, мох, птиц и травы. Окровавленные руки слепо шарили по потрескавшейся почве, будто что-то искали. Наткнувшись на влажную, еще теплую, кашу, пальцы панически отдернулись. Раздался вскрик, человек с выколотыми глазами потерял равновесие и упал на спину, ударившись головой о каменный постамент одной из статуй. Даже будь он зрячим, все равно не смог бы определить, кого изображает изваяние — то ли пионера, то ли кого-то из вождей давно ушедшей эпохи. И это было неважно. Никогда эта земля не пустовала. Раньше здесь торчали из почвы пальцами похороненного заживо великана серые, потрескавшиеся мегалиты, а еще раньше — высились кривыми стволами тысячелетние высохшие добела сосны. Двенадцать по кругу — ориентир, предостережение или барьер — теперь

Вывеска придорожного мотеля ярко горела в ночи, притягивая случайных мотыльков и случайных путников. «Вялый огурец, - Мэтт прочитал название мотеля, недоуменно вскинув белесые брови, - кто же придумал такое название?». Однако, это был единственный ночлег на сотни миль вокруг, и выбирать особенно не приходилось. Мужчина оставил свою машину на стоянке, и, громко хлопнув заедающей дверцей, пошел к возвышающейся в темноте постройке, скрывающейся за пеленой дождя. Когда Мэтт добрался до двери в холл, на нем не осталось ни одной сухой нитки. На ресепшене его встретил, как и полагается в таких заведениях, полупьяный старик потрепанного вида, типичный американский деревенщина. Он окинул взглядом новоприбывшего и, сплюнув прямо на дощатый пол, протянул скрипучим голосом: - Мест нет! - Но… - Нет мест! Мэтт обернулся, посмотрев в окно, на стоящую стеной пелену дождя. Ехать куда-либо в другое место

- Так кем, говоришь, ты был при жизни? – клерк с хитрющими глазами оторвался от экрана компьютера и ехидно смотрел на меня поверх очков. - Профессором философии на факультете философии, - в который раз устало ответил я, раздражаясь на «тыканье». – Почему моя специальность вызывает так много вопросов? - Потому что философов у нас тут много, считай каждый первый – всех тянет поразмышлять о смысле жизни после её завершения. И всех надо трудоустроить сообразно интересам и навыкам, чтоб без дела не болтались и приносили пользу. Я молчал. Клерк откинулся на спинку кресла и продолжил: - Может, в Департамент контактов тебя отправить? Будешь общаться с медиумами на философские темы? Он пошевелил мышкой и протянул: - Нееет, туда не получится. Все вакансии заняты, и даже планируется сокращение. И то верно, спиритизм нынче не в моде. Может, в Департамент пакостей? Тоже нет, ну какой из тебя