Пятую неделю идёт комбриг Остенберг по следам банды атамана Юдина. От Елизаветграда до Старого Оскола мотается за ним. И всё никак, всё мимо. Война ревёт вокруг, реет сотнями флагов, а Остенбергу чудится ночами, что он сквозь войну за Юдиным идёт, будто бы мимо всего прочего. Он, Остенберг, не лыком шит, он такую лють нюхал, не описать. В Бессарабии сражался, румын бил, он орден получил от самого Котовского. Донбасс брал и по мелочи разное. А нынче, как на очной ставке, он и атаман, и между ними смерть. Иных народных мстителей, мелкобуржуазных «робин гудов», махновщину позорную, несознательные граждане крестьяне прятали от справедливой красной кары. В погребах прятали, под скирдами. Однако Юдин был не из тех, кого прятать захотят. Столько душ крестьянских он на тот свет отправил — страшно сказать. Это вам не гуляки пьяные, не разряженные в меха анархисты. Зверем был Юдин, как есть

Я, пожалуй, начну издалека, но тут многое придется объяснить подробно, чтобы лучше понять саму историю… Кто-то в свое время запустил в обиход не правильное, на мой взгляд, мнение: будто «пехота долго не живет». Я сам — классический пехотинец, прошел три войны, но с мнением этим категорически не согласен. Потери, конечно, в пехоте были огромные, с этим спорить бессмысленно. Но концепция в корне, не правильная, точно говорю. Постараюсь пояснить, что я имею в виду. С одной стороны, это утверждение вроде бы справедливо. С другой — следует обязательно сделать уточнение. Смотря какая пехота… Потому что ведь и танк на войне долго не живет, а с ним вместе и танкисты, и летчики, и саперы… Смотря какая пехота. Понимаете, есть интересная закономерность. Если необстрелянный не погиб в первом же бою — а именно на такую ситуацию приходится огромный процент потерь, люди гибнут в первую очередь от

«Упырь – кровопивец, заложный мертвец, бродящий по ночам, засасывающий людей и скотину, особливо охочий до детей. С голодухи разрывает могилы да глодает кости. Копыта им надобны, чтобы пробивать гробы, а крепкие когти даны им, чтобы рвать мясо. Дурные люди, по смерти, бродят упырями, и чтобы угомонить их, раскапывают могилу и пробивают труп осиновым колом, голову от тела отделяя. Также, упырь – злой, лихой, строптивый человек.» Большой толковый словарь сербохорватского языка. О.Цвитанович 1934 г. Мартовский ветер хлопал ставнями, точно хотел сорвать их с петель. Никогда ещё покосившийся деревянный дом на окраине села Дракулич не собирал столько народу. Бабы за стенкой успокаивали Ясну, что разражалась невпопад усталыми, заунывными рыданиями. Трое же мужчин сидели вокруг потрескавшегося деревянного стола на скамьях. Старуха Зорица хрипло ворчала себе под нос, потряхивая седой головой с

Историю из жизни, которой хочу поделиться, услышал много лет назад. Про очень необычную матрёшку. Рассказала её наша соседка по саду. По иронии судьбы звали соседку Матрёна. Матрёна Гавриловна…В ещё довоенной молодости была у Матрёны близкая подруга, Катерина. Всем хороша девка: и умна, и хозяйственна, и красотой Бог не обидел. Вот только женское счастье обходило её стороной. Подружки, даже те, что помладше, давно замужем и деток ро́стят, а Катя всё одна да одна. Ещё чуть-чуть и впору старой девой называться. Но то характер виноват немного. Родители уж больно сурьёзную девку воспитали. Не любила Катя пустые хиханьки-хаханьки и развесёлых компаний сторонилась.Однажды гуляли девушки (с ними была и Катерина) по новогодней ярмарке. Остановились у расписного ларька. На прилавке – матрёшки всех мастей и размеров. Продавщица, пышная румяная женщина в цветастом платке – сама вылитая матрёшка,

Историю, которую хочу рассказать, помню ещё с детства. Услышал её от ленинградских родственников, когда гостили у них всей семьёй в начале 70-х… Учебный 1941 год Шура Александрова закончила на одни «пятёрки» и перешла в третий класс, с нетерпением ожидая сентября и начала новых школьных занятий. Но начавшаяся Великая Отечественная война, а потом блокада Ленинграда, где они жили с мамой, ржавой косой располосовала её детскую судьбу на «до» и «после». Эвакуироваться в тыл, на восток, они не успели. Так и остались в своей маленькой ленинградской коммуналке на первом этаже переживать самую суровую блокадную зиму. Школа, куда ходила третьеклассница Шура, открыла двери для ребят только в октябре. На улице с каждым днём становилось всё холоднее. Отопления не было ни дома, ни в классах. На уроках ученики сидели в пальто и шапках, но всё равно мёрзли. Зато на обед в школьной столовой всем

— Дядя Коля, а вы к нам завтра зайдете? — Конечно, золотце, — он ласково потрепал девочку по русым волосам и, улыбаясь, обратился уже ко всем детям, — а теперь спать! Вы будущее блока и вам необходимы восемь циклов сна, здоровое питание и качественное образование! Хотелось думать, что улыбка вышла не слишком фальшивой. — Товарищ глав… Д-дядя Николай Степанович, – робко подал голос лупоглазый паренек с койки у входа, — а нас уже скоро откопают? — Скоро, Дениска, скоро – он выучил их имена за прошедшие семь циклов, как и имена всех оставшихся жителей… благо запоминать пришлось не слишком много, — и раз уж ты напомнил, в связи с карантином проводится обязательная вакцинация населения. Сейчас Федор Михайлович поставит каждому из вас ма-а-аленький укол. Не страшно? Дети синхронно помотали головами. Ну да, горько подумал главблок, будет им страшно после такого. В помещение зашел низенький,

Виделся Гришке чудесный сон — будто бы скоро домой. Будто кончилась война не через год, а за один день, и возвращается он в родную станицу, и не сам по себе, а с начищенным до блеска солдатским Георгием на груди. Лето, солнце печёт, кругом слепни, пчёлы, море цветов и трав. Батька стоит на крыльце в праздничной рубахе, и матушка с сёстрами тоже нарядились, как на крестины. А впереди всех дед. У деда густые усы, голубая черкеска, пояс с заклёпками. Висит на поясе длинный кинжал, и газыри на груди сверкают серебряными концами и петлями. — Подымайсь! Пропадает станица в тумане. — Подымайсь! — выкрикивает дневальный. Гришка домой не поедет. Некуда ехать. И отца, и мать в десятом году забрала азиатская холера. Забрала всех трёх сестёр, забрала деда, оставила только Гришку. Два года он мотался, что называется, без роду и племени, пока не нашлась очень дальняя тётка в Екатеринодаре. С тёткой

Эту историю рассказывал друг моего старшего брата. Дело было ещё при советской власти, служил он где-то далеко на Севере, ближайший населённый пункт – посёлок Оленья губа, как говорится, три дня на оленях, семь – на собаках, и вы у цели. Что они там охраняли и от кого, я не знаю, но, по-моему, кроме дров, угля и самого опасного оружия советских солдат, типа лопаты, ничего там не было. Кочегарка занимала почти всё время, а помещение было тёплым и уютным, бегали за дровами, смотрели северное сияние по “телевизору” и слушали Битлз, Высоцкого, Ласковый май и заезженную плёнку Наутилуса, в общем, молодой мичман мужик был мировой. Одна была проблема, чтобы жизнь приемлемой не казалась, – навещал их замполит по работе с личным составом. Вроде бы на самолёте прилетал, но появлялся всегда неожиданно. Благо маскировка магнитофона на бобинах была гениальная, прямо под проигрывателем пластинок, под

Стейнекер смотрел через окно «седана» на падающий снег и вспоминал, как давным–давно, еще в детстве, мама говорила ему, что это ангельская пыль. С тех пор каждый снегопад воскрешал в памяти эту фразу. Цепочка машин подпрыгивала в узком ущелье на выбоинах того, что заменяло здесь дороги. Стейнекер закрыл глаза и мысленно вернулся в маленький дом, где вырос. Снежинки кружились за окном теплой кухни, где мама всегда пекла для него свежий хлеб… «Седан» налетел на острый обломок скалы, и рывок вернул Стейнекера в реальность. — Простите, герр фельдмаршал. — Водитель глядел на него в зеркальце заднего вида. — Кажется, эта дорога рассчитана на другой транспорт. Стейнекер смотрел на паренька и вспоминал те годы, когда и он выглядел, как Ганс: молодой, красивый, голубоглазый и полный жизни. Идеальный солдат фюрера. «Седан» остановился, и Стейнекер поглядел вперед, на большой крытый грузовик со

Было это лет тому, кажется, восемь назад. Жила тут у нас, на отшибе, в сторону водонапорки, одна бабулька, ветеран. Было ей за восемьдесят, жила одна, сын в город уехал еще при Союзе, первые годы еще приезжал, потом потерялся, внуков у нее не видали ни разу. Как дом разваливаться начал, ей по деревне начали помогать — кто крышу подлатает, кто дровишек подкинет, ну и раз в год из города приезжали, открытки, сервелат дарили, благодарили, значит, за Победу… Ну так вот, восемь лет назад, как раз под нашу годовщину, двадцать седьмого то есть*, морозы ударили, как в сорок первом! С порога нос не высунуть было — отвалится, стекла аж звенели… Ну все по домам забились, у кого печка, у кого котел, все поврубали, а про бабульку-то как-то и забыли. Не сходил никто, не проверил, топится у нее или нет. Ну и все… замерзла бабка. Дня через три только всполошились все, следаки прикатили, сначала наш