Спасибо за выпивку, мой друг, но не переживай, пожалуйста; эти парни не причинили мне никакого вреда. Мое лицо пугает их, а, издеваясь над ним, они могут контролировать собственные страхи. Ведь это так легко - быть жестоким по отношению к искалеченным, слабым, запуганным. Мы не испытываем милосердия к этим вещам, они наполняют нас отвращением... потому что мы сами не хотим стать такими. И, пожалуйста, не жалей меня из-за моего уродства. В конце концов, я сам это с собой сделал. Буквально, конечно. Но, кроме того, я и заслужил подобное лицо. Просто оно изменилось, чтобы стать тем, кем стал я. Чудо, что я выжил после того, как выстрелил себе в рот пулей калибра 4.55. Это, действительно, не что иное, как настоящее чудо; видимо, Бог не хотел, чтобы я умер, мой друг. Смерть была бы слишком быстрой и милосердной. Всевышний пощадил мою жизнь своим божественным вмешательством, чтобы я мог

Продаю и покупаю… ну, знаешь… живу. Том Стоппард, по Джеймсу Балларду1 Однажды в 1941-м, вскоре после падения Шанхая, моя ама (жившая у нас китайская служанка на все руки, часто бывшая мне за няню) оставила меня спать одного в заброшенной громаде, когда-то служившей моей семье домом, ушла и не вернулась… Такой поворот событий не особо меня удивил, раз уж мои родители сделали нечто подобное за пару коротких недель до того. Я проснулся без света и еды, в окружении бесполезной роскоши — отброшенных осколков и империи, и семьи. Прошло еще пятнадцать дней скуки и голода, прежде чем я увидел живую душу. Мне было десять лет. По окончании войны я выяснил, что взятка довела родителей не далее, чем до гавани, где их разлучили в давке во время посадки на корабль «домой». Мать умерла от дизентерии в лагере возле Ханькоу, а корабль затонул на полпути до Гонконга, прихватив с собой отца. Что

ВНИМАНИЕ: история содержит ненормативную лексику и в силу своих особенностей не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта. - Вова бля, сейчас тебе такую историю расскажу, но давай для начала выпьем! – Задрипаная кухня советского интерьера, давала атмосферу уюта двум пожилым мужчинам. Сидя за кухонным столом с размещенной на нём закуской и выпивкой, они наслаждались обществом друг друга. Разлив водку по двум рюмкам, без лишних слов чокнулись, залпом опустошив поморщились. - Ойё! Горька как моя жизнь…. – Мозолистые руки потянулись к закуске. Предварительно занюхав запахом еды, она исчезла в их ртах. - Да к вот, как то служил я родине нашей необъятной, пиздец, мало того что часть была в лесной жопе ещё зима круглый год длилась. Дед мороз наверно рядом жил иначе непонятно кто постоянно срал снегом и наводил метели. Не суть, заступил я в караул ночью. Хожу по тропинке

Небо здесь было совсем чужое. Серое, невыносимо тяжелое, оно цеплялось брюхом за верхушки самых высоких деревьев и сыпало мерзким мокрым снегом. Снежинки въедались в кожу, таяли неохотно. Ветер пронизывал до костей, и даже драные ватные куртки, одолженные у врага, от него не спасали. Ледяная грязь заливала ботинки сквозь прорехи. Деревья чужого леса прикидывались вражескими солдатами, норовили уцепиться за ремень винтовки, задержать, выколоть сучком глаз — или же гостеприимно протягивали над головами крепкие толстые ветви. Через которые было так удобно перекидывать свернутый петлей ремень. Сколько их так и осталось там, позади, с ногами, уже не касающимися земли, и кто знает, сколько еще осталось той непобедимой армии, что всего два года назад вошла в эту страну, слишком большую — хватит на всех... Сержант оглянулся через плечо. Всего семеро, считая его самого... Нет. Он пошарил

Иллюстрация Ольги Мальчиковой «Король грядет». Перелешин обернулся, провожая взглядом русскоязычную надпись на грязной стене, кислотно-желтые буквы, кириллицу, затесавшуюся среди агрессивных граффити. Представил поочередно Элвиса Пресли, Людовика XIV и тыловую фигуру на шахматной доске. Гугл извещал, что во время гражданской войны Каркоза приютила множество выходцев из Российской империи. Может, это потомки белоэмигрантов расписывали бетон монархистскими лозунгами? Поезд замедлял ход. За окнами плыла пустынная платформа. Небо затянуло серым мороком, утро развесило полотнища тумана, как рыбаки — сушащиеся сети. В призрачном неводе застревали голуби. За щелястым забором горбились технические постройки — бастарды архитектуры, переплетались рельсы. Редкие пассажиры поковыляли с баулами в тамбур. Перелешин навьючил рюкзак. Его посетила странная мысль: сейчас пейзаж растает в дымке, окажется

Случай, о котором расскажу, приключился со мной более двадцати лет назад в городе Киеве. Была весна, ранняя и холодная. Выпили мы тогда пива с коллегами и я, повесив свой фотик на шею, пошел по Крещатику, пугая советских обывателей беспардонностью заглядывания к ним в душу мутными стеклами объектива. Вдруг у подземного перехода, тетка сельского вида как вскрикнет, так тоскливо, тоскливо: «Ой лишеньки!..» Ну, я ее бац, и запечатлел чисто автоматически. А тетя рыдает и меня зовет. Подхожу осторожно. Мол, что? Что случилось? Начинаю извиняться. Оправдываюсь. Случайно снял, и не её вовсе снимал. А она сквозь рев: Да знімай скікі бажаєш! У мене просто синочок так на тебе схожий, тільки молоденькій... Ойойойойой... Ну, я конечно забеспокоился. К чему бы это? - И что с ним? - спрашиваю. - Ойойойойойой... в Афганістані він вже рік. И не пише давно. Була у воєнкома. Вин пообіцяв з’ясувати, але

1/1 Миронка бежал в город. «Нашелся… нашелся…» — втягивая сопли, выдыхал он в декабрьский мороз. Как и каждый понедельник, на ярмарку с округи тянулись возы. Купцы ехали сбыть свое, а заодно отовариться добром здешних ремесленников: сукном, коврами, поясами с вышивкой, расписными шпалерами. Мальчуган, придерживая спадающую на глаза шапку, петлял между баб с пахучей едой, между бредущих на площадь людей. Чесал на завод — к дядьке Остапу. Не затем, чтобы, как бывало, веселиться с его сыном Сашкой, пока дядька Остап обжигал кирпич. Миронка нес дурную весть. Сбылось плохое, темное — то, о чем уже который месяц шептались в Ружанах. Из-за чего до ночи осматривали каждую канаву близ города. Около базилианской школы Миронка сцепился взглядом с монахом-учителем и, угодив ногой в рытвину, упал. Монах сделал шаг, чтобы помочь Миронке, но мальчик тут же вскочил, крикнул «Нашелся!», неправильно

Среди людей достойны называться великими лишь трое: поэт, солдат и священник. Тот, кто воспевает, тот, кто жертвует, и тот, кого приносят в жертву. Остальные достойны лишь кнута. Ш. Бодлер Она считала его своим тайным другом, а иногда позволяла себе предаться грешным мыслям и мнила его своим таинственным обожателем. Их связывало лишь то, что они оказались в одном месте и в одно время, а вовсе не родство душ. Наверное, он слышал ее голос, хотя сама сестра Жизель не слышала его голоса ни разу; вероятнее всего, он уже успел увидеть и ее лицо, в то время как его лицо оставалось для нее загадкой, что, однако, не мешало ей воображать его себе в мечтах, когда выдавалась свободная минутка. Что, разумеется, было неподобающе. Она невеста Христова, и ни для кого другого в ее сердце не должно быть места. Если бы не конюшня, этой связи между ними никогда бы не случилось… кем бы он ни был. Она

Не так давно мне в руки попал один документ, который вынудил меня провести небольшое персональное расследование. К сожалению, многого я не добился, но некоторые вещи все-таки удалось прояснить. Имена, фигурирующие в этой истории, я изменил, за исключением имен экипажа 'Cait Paomat'. Официальная информация: Брат "Cait Paomat" на аэродроме в Измайлово 20 августа 1944 года Самолёт В-29 № 42-93829 'Cait Paomat' из 395-й эскадрильи 40-й группы американских ВВС был подбит во время налёта на сталелитейные заводы в Явато. Командиром Р. Мак-Глинном было принято решение уйти на советскую территорию. После преодоления Амура был отдан приказ покинуть самолёт. Все члены экипажа спаслись, а неуправляемый самолет врезался в сопку Хехцир неподалеку от Комсомольска-На-Амуре. Экипаж был возвращен на родину. 29 августа 1944 года городская больница г. Комсомольск-На-Амуре

— Имя? — Дориан. — Фамилия? — Виткевич. — Возраст? — Тридцать шесть. В комнате царил полумрак. Основным источником света была красная лампочка, висящая над дверью. Ещё одним — офисная лампа на столе посреди комнаты. На одном из двух стульев сидел гладко выбритый лысый мужчина в чёрном мундире с погонами лейтенанта. Он вёл допрос. Напротив — заключённый. С чёрными, как смоль, растрёпанными волосами, короткой щетиной и пораненной губой. Когда-то белая рубашка стала грязной и пропитанной кровью. — Станция проживания? — Политехника. — Цель прибытия? — Убить вас всех. Руки Виткевича были стянуты наручниками за спинкой стула. Его взгляд не выражал никаких эмоций. — Значит, вы признаёте, что вы шпион? — Нет. Лейтенант записал всё в тетрадь, холодно посмотрел на пленника и заиграл желваками: он ожидал получить совсем другой ответ. Дал знак рукой. Из погружённого во тьму угла появился мужчина,