1 Однажды я спросил у циркача, который, как мне было известно, некогда работал в Цирке семьи Брандт, нравилось ли ему разъезжать с этим знаменитым представлением. Ответ показался мне крайне странным. Быстро нахмурившись так, что его лицо исказила ужасная гримаса, мой собеседник яростно плюнул на пол. Ни слова больше он не произнес. Сгорая от любопытства, я отправился к древнему клоуну, родом с материка. Ныне старик был на пенсии и, по слухам, знал все европейские цирки, как свои пять пальцев. — Цирк семьи Брандт? — задумчиво произнес он. — Понимаешь, Брандты — необычные люди, у них странная репутация. Они австрийцы, но соотечественники кличут их цыганами, то есть кочевниками, ибо Брандты никогда не остаются в родных землях и вечно странствуют по миру, словно сам дьявол наступает им на пятки. Сказать по правде, некоторые называют их Цирком Сатаны. — Мне казалось, — проговорил я, — что у

Читать предыдущую часть Ветер не утихал, трепал одежду и волосы, солеными брызгами оседал на губах. Парус раздувался, рвался в небо, и палуба качалась, ускользала из-под ног. А сердце колотилось неровно и часто, — ведь вокруг было море, пенилось гребнями, шумело, тучи становились все темнее, и молнии вспыхивали у горизонта. Лабарту покрепче схватился за борт, запрокинул голову. Берег стал смутным, едва различимым, и казалось, — всюду море, бушующая вода и соленый ветер. И буря все ближе, вот-вот подхватит лодку, и не будет земли, лишь волны, все выше и выше, и раскаты грома над головой. Лабарту сам не заметил, что смеется. Глава мореходов что-то крикнул ему на языке Аккаде — но слова рассыпались, тонули в грохоте и брызгах. Другое море… Если б можно было вечно плыть здесь, в шторм… Один из гребцов схватил Лабарту за плечо, торопливо говорил что-то, указывал на навес, пытался объяснить.

Читать предыдущую часть Глава первая Степь1. Звякнули бубенчики на кожаном браслете, пестрая накидка соскользнула на землю, и Ашакку замерла, подставив лицо вечернему солнцу. Но лишь на миг — тут же потянулась за кувшином и склонилась, наливая вино. Лабарту принял наполненную чашу, пригубил и чуть приметно улыбнулся. В закатном свете напиток казался густым и темным, словно кровь, но вкус был иным. И не поймешь сразу горечь в нем или сладость — таков вкус винограда, вкус плодов из дальней земли. Ашакку улыбнулась в ответ, но не шелохнулась, так и осталась сидеть, держа чашу обеими руками. Смотрела, не опуская глаз, и взгляд ее был таким же, как прежде — теплым, спокойным. Таким же, и все же — другим. Изменилась… — Дорого ценится это вино, — проговорил Лабарту. Ашакку засмеялась, и, словно вторя, зазвенели подвески и бубенчики. Лабарту сделал глоток и продолжал: — Должно быть, живешь ты

Читать предыдущую часть Глава первая Пророчество1. Шатер не спасал от полуденного зноя, и горячий воздух, казалось, можно было зачерпнуть ладонью. В такое время спать бы, подставив лицо солнечным лучам, во сне пить их свет… Но здесь, в тени шатра, сон не шел. — О чем грустит мой хозяин? — спросила та, что сидела рядом. — Он не рад видеть Ашакку? Почему же пришел? Лабарту покачал головой. Ветер на миг взметнул дверную занавесь, и солнце заблестело на узорчатых подушках. — Зачем говоришь так? Я рад тебя видеть, — отозвался Лабарту и сжал ее ладонь. Пухлая, почти детская рука, на коже хной нарисован красивый узор, медный браслет плотно охватил запястье… Как можно не обрадоваться встрече с Ашакку? Вот она, черноволосая, с длинной косой, спокойная, но со смешинкой в глазах… Ничем не похожая на Кэри. И давно уже сама себе хозяйка. Сколько времени прошло с тех пор, как Лабарту обратил ее? Он

Читать предыдущую часть Глава первая Лагаш1. Иногда ему казалось, что в этом городе он родился, здесь прожил всю жизнь. Ведь все, что было до того, видилось как сон, струящийся, ускользающий и яркий. Там он едва отличал жар солнца от вкуса крови, там травы были так высоки, что смыкались над головой, и голоса Тирид и Шебу были повсюду. Но он знал, что те годы, ставшие туманно-ярким маревом — явь, а не сон, ведь он помнил, как покинул степь, как шел в Лагаш. Помнил так же ясно, как вчерашний день. «Тебе дана особая память», — повторяли Шебу и Тирид. Он думал над этими словами, теперь даже чаще, чем прежде. Много раз он переплывал реку — ее бурное течение будило в нем радость, он боролся с ним, как борятся с диким зверем, — и уходил в степь. Там, лежа среди дурманящих трав, глядя в небо, он пытался дотянуться мыслью до тонкой границы, отделявшей неясные блики первых лет от того, что было

Глава первая. Дети сердца1. Весной степь звучит голосами любви.Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете. Волосы и кожа впитали запах трав, в поцелуях был вкус пыльцы, и тепло земли — в каждом прикосновении. Ночь уходила, птицы перекликались все громче, и Тирид приподнялась, взглянула в светлеющее небо. — Нам надо идти, — сказал Шебу. — Мы слишком близко к кочевью. Странно было вспоминать о кочевье — о шатрах, разбитых в привычном порядке, об овцах, белоснежных и крапчатых, об охотниках возвращающихся с добычей, и об отце, сказавшем, что никогда не отдаст Тирид в жены Шебу. Кажется, будто много дней и лун прошло с этих пор, но ведь только вчера, на закате, она бежала с Шебу. Солнце не успело уйти за край неба, а они уже решили, — нужно покинуть родных, не медля ни

Иллюстрация Ольги Мальчиковой — При Сталине такой херни не было! — усмехнулся Вован, подытожив обсуждение ситуации. Про Сталина он, кстати, не пошутил. «Мерседес» качнулся на раздолбанной деревенской дороге. Ни фонарей, ни света в окнах, тьма стояла — хоть глаз выколи. Дискомфортно для меня, непривычно… Никогда не думал, что начну бояться темноты. Но оставалось только терпеть. Многое изменилось за последние недели. У меня были проблемы. Всё зашло слишком далеко — как нередко случается, если решительно действуешь, руководствуясь благими намерениями. Ими выложена дорога в Ад — афоризм до пошлости избитый, но в моём случае актуальный. Не впервые убеждаюсь в мудрости этих слов. Вован остановил машину перед сетчатыми воротами. Ксеноновые фары залили участок холодным призрачным светом, который не вырвал из темноты чего-то необычного. Огорода не было — только густые ягодные кусты да яблони.

Через минуту после того, как Леха включил видео, мне стало не по себе. Но, конечно, я не подал виду. Только сказал: — Скинь мне на флешку. Внимательно просмотрю на досуге. — Думаешь, монтаж? — угадал Леха. — Думаешь, я тебя обманываю? Я стойко выдержал взгляд его чистых глаз и постарался улыбнуться. — Почему ты позвал меня? — Ну… ты ведь журналист? — произнес он не без оттенка вопросительной интонации, словно не был в этом уверен до конца. — Именно. Меня немного знают в области, у меня наберется несколько сотен подписчиков в «контосе». Теоретически могу запустить вирусный ролик. Журналист — неплохой вариант. Даже если он всего лишь неудачник на сдыхающем региональном телеканале. — Да на фиг мне? Просто ты же умный, подумай, что это может быть. — Вот я и подумаю. Кажется, мой тон обидел его. — Глупость, — сказал он, вытаскивая из пачки и раскуривая новую сигарету. Он пододвинул мне

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Юра был довольно странным для парня своих лет. Если другие выряжались в яркую одежонку, чтобы запрыгнуть — якобы — за рамки дозволенного, он просто подчеркивал таким способом, как сильно непохож на всех нас — и на обычных «совпаршивцев», и на «штатников», и на всяческих других. Сейчас я почти уже не помню деталей нашей первой встречи, а ведь была она по-своему судьбоносная. О чем-то мы с ним разговорились, может быть, о джазе, а может, о блюзе, о Георгии Гараняне, или об Александре Цфасмане, или даже об Эдди Рознере — неважно; свелось знакомство само собой, непринужденно. Я стоял у «Музторга» и пытался без особого успеха вычислить фарцовщика, но в основном толкались у дверей такие же неприкаянные ребята моего возраста. На поиски меня отправила оказия — выигранная в карты у Кольки, сына парткома, пластинка «Джаз Кингс». Вообще, на самом деле Колька мне

В 1818 году в баварском городе Вюрцбурге поселился доктор Генрих Шпатц с молодой женой. Доктор был человеком состоятельным, вел активную светскую жизнь, и скоро стал одним из самых модных врачей в городе. Занимался благотворительностью, работал в больнице для бедных, написал несколько известных работ по военно-полевой хирургии (ранее он был военным врачом в австрийской армии) и лечению некоторых инфекционных заболеваний. Однако в 1831 году Генрих Шпатц неожиданно распродал свое имущество и уехал в Чехию по приглашению Пражского университета. Через месяц после его отъезда в полицию Вюрцбурга обратились два молодых медика, бывшие ассистенты доктора Шпатца, которые утверждали, что супруги Шпатц были вампирами. Это можно было бы счесть глупой шуткой, но молодые люди указали на исчезновение некого Иохима Фабера. Однорукий отставной солдат служил привратником в госпитале для бедных, где