Бирит-нарим (Солнце и кровь). Часть вторая: Бегство » Страшные истории на KRIPER.NET | Крипипасты и хоррор
СЛЕДУЮЩАЯ СЛУЧАЙНАЯ ИСТОРИЯ

Бирит-нарим (Солнце и кровь). Часть вторая: Бегство

© Влада Медведникова
32 мин.    Страшные истории    Hell Inquisitor    14-03-2022, 19:16    Источник     Принял из ТК: Radiance15
Читать предыдущую часть


Глава первая Лагаш

1. Иногда ему казалось, что в этом городе он родился, здесь прожил всю жизнь. Ведь все, что было до того, видилось как сон, струящийся, ускользающий и яркий. Там он едва отличал жар солнца от вкуса крови, там травы были так высоки, что смыкались над головой, и голоса Тирид и Шебу были повсюду.

Но он знал, что те годы, ставшие туманно-ярким маревом — явь, а не сон, ведь он помнил, как покинул степь, как шел в Лагаш. Помнил так же ясно, как вчерашний день.

«Тебе дана особая память», — повторяли Шебу и Тирид. Он думал над этими словами, теперь даже чаще, чем прежде. Много раз он переплывал реку — ее бурное течение будило в нем радость, он боролся с ним, как борятся с диким зверем, — и уходил в степь. Там, лежа среди дурманящих трав, глядя в небо, он пытался дотянуться мыслью до тонкой границы, отделявшей неясные блики первых лет от того, что было ему дано.

Раньше, когда он еще не был один, он спрашивал у Тирид, отчего он не помнит свою жизнь с самого рождения, если у него такой особый дар. Но Тирид лишь покачала головой, сказала: «Этот дар был у тебя всегда. Но он спал, и пробудился однажды».

И теперь, раз за разом, он пытался дотянуться до первого ясного мгновения, и никогда не мог найти его.

Но он помнил дорогу. Помнил Евфрат — бескрайний, полный птичьего многоголосья, теплыми волнами накатывающий на край плота. Помнил утоптанную дорожную глину — непривычно ровную, горячую и сухую. И такой же горячей и сухой в тот миг была жажда, но Шебу крепко держал его за руку, не позволял отойти. Дорога тянулась вдоль реки, и по ней уходил высокий демон, а Шебу и Тирид смотрели ему вслед.

Хозяин его родителей, Энзигаль, отправившийся в другую землю, за море.

Лабарту сел, тряхнул головой. Его волосы пропитались пыльцой, запахом трав, — степь цвела, забывала зиму. Солнце уже стало алым, клонилось к западу, и Лабарту поднялся, глядя на него.

Сколько бы он ни вспоминал, о чем бы ни думал, проходили часы или мгновения, и вновь он видел, как Шебу и Тирид уходят прочь из Лагаша, идут, взявшись за руки, — туда, куда движется солнце.

Река стала темной, пена окрасилась закатом. Лабарту бросился в воду и долго плыл против течения, прочь от города. Но не мог уплыть далеко, — вода была упорней, била, тянула назад. Когда он выбрался на южный берег, уже почти стемнело.

Город встретил его тишиной. Но городская тишина всегда обманчива — она сплетается из тысячи легких шорохов, шелеста дверных занавесей, плеска воды, дыхания спящих. Голоса птиц и перекличка стражи, треск огня, шаги припозднившихся путников…

Сам Лабарту шел бесшумно. Это была тайная игра, оставшаяся с ним с детства: идти по темным улицам, слушать, но не дать себя услышать. Но сегодня с волос все еще стекала вода, рубашка липла к телу, а воспоминания, уже непрошенные, теснились, поднимались, затмивали явь.

«Ты должен научиться управлять своей памятью, — говорил Шебу. — Должен научиться сдерживать ее, как сдерживаешь жажду».

Шебу научил его сдерживать жажду, но не мог объяснить, как обуздать память. Лабарту учился этому сам, день за днем. И когда реки разлились в девятый раз со дня его рождения, летом, он нашел верный способ.

Нужно идти, не стоять на месте, и каждой частицей тела вслушиваться, впитывать мир. И тогда упругая глина под ногами, шершавый кирпич стен, которого касается ладонь, и каждый глоток воздуха, — все вместе они станут ярче воспоминаний, и прежние чувства не пробудятся, не захлестнут.

Но сейчас, неслышно ступая по путанным улицам, он сам не знал, хочет ли удержать память. Ведь сколько раз еще зима сменит лето, прежде, чем родители вернутся?

В воспоминаниях они были рядом, вместе с ним возвращались домой. Здесь, у колодца на площади остановились, чтобы Лабарту мог утолить жажду. Он пил, стараясь не уронить ни капли, а когда отпустил жертву, и та прижала окровавленную руку к груди, увидел, что перед ним — девочка, не старше его самого, испуганная и бледная.

«Иди, — сказала ей Тирид. — Никто из нас не голоден больше». Но та лишь пятилась, бормотала слова благодарности.

Это было давно.

Лабарту вздохнул, мотнул головой, положил обе руки на кирпичную кладку колодца. Здесь не было сейчас ни детей, ни взрослых, только он, демон Лагаша.

Он любил этот город — так любят то, что хорошо знакомо, то, что принадлежит по праву. Он знал каждый поворот тут, каждую развилку. Бессчетное число раз, днем и ночью, он бродил по этим улицам, — укрощал память, наблюдал за людьми, выбирал из множества отпечатков босых ног в пыли один след, и шел по нему, пока не надоедало.

Ему нравилось имя города — Лагаш — в нем был плеск волн у причальных столбов на реке и шелест ветра в прибрежных тростниках.

Сейчас, как всегда ночью, город тихо шелестел свое имя. В домах вокруг, за каждой стеной, были люди. Движение их жизней, тепло крови, было повсюду, нахлынуло приливом, стало невыносимым, — и Лабарту поспешил домой, туда, где прежде жили Шебу и Тирид.

Дом быстро позабыл их тепло и голоса. Летняя жара и прохладный ветер зимы развеяли запахи. Дольше всех держался аромат душистого масла, которое любила Тирид, но и он был сейчас едва ощутим.

Все еще ступая бесшумно, Лабарту пересек двор, вошел в темный дом. Сбросил одежду, влажную от речной воды, опустился на овечьи шкуры, служившие ему постелью. Нигде в городе не было такой тишины, как в этом жилище на заброшенной улице, — но и здесь слышался шелест, распадался на голоса сверчков и дыхание ветра. И самым громким звуком в этой тишине было биение собственного сердца, движение крови в жилах.

В такие ночи трудно не думать о том, как одиноко теперь в этом доме.

С тех пор, как Шебу и Тирид ушли, Лабарту чаще стал говорить с людьми. Но то, как они кланялись в страхе, покорность в их сбивчивых и торопливых словах, — все заставляло оборвать речь, не задавать вопросов.

Тот, кто в таком ужасе смотрит на меня, не сможет понять, а, значит, не сможет и ответить.

Но были и те, кто не боялись. Были жрецы, чья жизнь словно бы проходила в невидимом Лабарту мире, и был Уруту.

Лабарту встретил его, когда разлив реки был особенно бурным, и люди горевали об унесенных лодках и разрушенных домах. Это был четырнадцатый разлив рек для Лабарту.

Он был невысок — многие дети Лагаша превосходили его ростом и были шире в плечах. Но не сильнее, нет. Горожане уступали ему дорогу, знали — вот идет демон, дитя демонов, пьющий кровь, неопаляемый солнцем. Люди отступали в сторону, делали охранительные знаки, страшились наступить на его тень.

Но однажды, когда Лабарту бродил по берегу канала и читал следы, как велел Шебу, подошли двое и остановились, словно ждали, заметит ли он их. Один — юноша, лишь этой весной облачившийся в одежду взрослого воина. Лук за плечами, короткая перепоясанная рубаха, нож… А рядом с ним мальчик, бледный от страха, обеими руками вцепившийся в колчан со стрелами.

Лабарту не был голоден.

Старшим был Уруту, и он сказал тогда:

— Я не боюсь тебя. Я знаю свою судьбу. Гадание гласит — я умру на войне, от вражеской стрелы.

Лабарту знал, что нельзя спорить с судьбой.

С тех пор он много раз говорил с Уруту. И в городе, и на берегу канала, утром, в полдень и на закате.

— Ты демон, — сказал как-то Уруту. В тот вечер они встретились у колодца. Девушки, черпавшие воду, поспешили уйти, но Уруту остался. — Где твои родители найдут жену для тебя? В Лагаше нет больше демонов.

— Я демон, — ответил Лабарту. — Это люди в спешке женятся, рожают детей и умирают. Демонам некуда спешить.

Тирид засмеялась, когда он пересказал эти слова.

— Ты сам найдешь ту, которую захочешь привести в свой дом, — сказала она, — и сделаешь демоном, когда пожелаешь.

У Тирид были красивые ожерелья, из бирюзы, из жемчуга, из крохотных белых ракушек. Витые серьги, браслеты с бубенчиками, костяные и деревянные гребни. Ничего из этого Тирид не забрала с собой, — высыпала все украшения в маленький сундук, сказала, улыбаясь: «Это для той, что станет жить здесь».

Сквозь ночную темноту Лабарту видел плетеный сундук, — на прежнем месте, там где оставила его Тирид, у стены. Настала пятая весна с тех пор, как ушли родители, но за все эти годы никто не заглядывал в шкатулку, никому Лабарту не дарил сокрытые там ожерелья и серьги.

Ему некого было привести к своему очагу.

Женщины Лагаша с готовностью уступали его желаниям, но в глазах у них всегда таился страх. Лишь когда страсть раскалялась, и мысли теряли форму и звук, лишь тогда этот страх исчезал.

Или я не замечал его.

Однажды, он задержал девушку в своем доме. Решил — стоит ждать, стоит дать время, ведь ей нечего бояться, она поймет. Она разожгла очаг, позабывший об огне, толкла ячмень в широкой ступе, пекла лепешки. Лабарту приносил ей то, что она просила, — она благодарила, еле слышно, не поднимая глаз. Иногда, также тихо, она начинала петь. Иногда шептала что-то — замолкала, стоило Лабарту приблизиться, но он успевал уловить имена богов, слова мольбы.

Она засыпала рядом с ним, на мягких овечьих шкурах. Как-то раз, проснувшись, она улыбнулась, и в глазах у нее не было и тени тревоги. Лабарту засмеялся, обнял ее. И в этот миг она встрепенулась, пробудившись полностью — поняла, кто рядом с ней — вновь стала покорной и далекой. Страх трепетал вокруг нее, был ощутимей, чем тепло ее тела.

— Пойдем, — сказал тогда Лабарту. — Я отведу тебя домой.

Он хотел рассказать об этом Уруту, хотел сказать: «Ты был прав, в этом городе нет жены для меня», — но пророчество исполнилось, вражеская стрела нашла свою цель.

Судьба Уруту исполнилась, как исполняются все судьбы.

Перед тем, как уйти, Шебу сказал: «Там где я родился, было принято так: каждый юноша, готовый стать воином, отправлялся в степь, и там оставался наедине с землей, небом и дикими зверями. Это было испытание одиночеством. Ты — не человек, и поэтому твое испытание будет много длинней».

«Я пройду его», — ответил ему Лабарту.

— Я пройду его, — повторил он сейчас, глядя в темноту.

Среди множества людей он был наедине с землей и небом.

2. В эту ночь сон, не шедший долго, был зыбким. Похож был на тончайшую ткань — от любого неосторожного движения, от резкой мысли готов был порваться, улететь нитями паутины. Сновидения дрожали, вспыхивали — не дотронуться, не разглядеть. Но во сне он был не один, — и чувство это это пронизывало душу, наполняло теплом.

Еще во власти ночных видений Лабарту позвал:

— Тирид? — Сел на постели, протирая глаза. — Шебу?

Знал, что они не ответят.

Сквозь проем в потолке виднелось небо. Ночная темнота утекала, сменялась синевой, утро было совсем близко. Голос города становился громче — тысячи людей просыпались, вставали, чтобы прожить еще один день. Тысячи сердец, и каждое — в средоточие своей жизни. Тысячи судеб, движущиеся, оплетающие город, словно солнечный узор.

От мыслей об этом голова закружилась, и Лабарту поднялся, ощущая льдистое покалывание жажды. Пока он искал одежду среди сбившихся покрывал, пока умывался во дворе, — утро и жажда подступали все ближе, и следом за ними пришли люди.

Лабарту чувствовал их жизни — четверо, где-то близко, на пустой улице.

Ждут меня.

Когда идешь к людям, нельзя выдавать своей жажды. Ни словом ни жестом не показать, как одна за одной накатывают жаркие и ледяные волны, остаются болью в груди.

Ни Шебу, ни Тирид не учили его этому, но отчего-то он знал — так верно.

Жертвенная кровь текла сегодня в жилах высокого раба — сверкала в запястьях, оплетенных священными шнурами, вспыхивала на горле. Грохот людских сердец казался оглушительным, а рассветное солнце — слишком близким и алым, и Лабарту зажмурился на миг.

Но краткого вдоха было достаточно, — и жажда вновь покорилась. Лабарту открыл глаза и взглянул на тех, кто привел ему жертву.

— Приветствую тебя, Лабарту, — сказал Ур-Саг, старший из них.

Странно было видеть его тут, — один из верховных служителей Нанше, он редко покидал пределы храма. Но Ур-Саг не страшился демонов, и Лабарту часто приходил к нему сам, расспрашивал и слушал. Иногда жрец замолкал на полуслове и говорил потом: «Ты демон, сын демонов, ты дитя Ану. Но есть то, что не так просто понять, то, что знать тебе еще рано».

И сегодня Ур-Саг, оставил храм, пришел на покинутую людьми улицу, к жилищу демона, — зачем? Лабарту крепко держал жажду, ждал важных слов.

Но Ур-Саг лишь подозвал младшего жреца — тот подставил чашу. Раб вытянул руку, сверкнуло лезвие. Кровь потекла, утренний свет бился в ней, наполнял сосуд, все быстрей и быстрей, все ярче, до краев.

— Пей, дитя Ану, — сказал жрец, протягивая чашу.

От первого глотка всегда вспыхивает сердце и, даже если в мыслях печаль, хотя бы на миг радость наполняет душу. Жажда гаснет, не остается от нее и следа, а затем уже можно ощутить не только силу и сияние солнца, но и вкус меди под вкусом крови, почувствовать знаки Нанше на краях чаши, вновь услышать голоса и дыхание города.

Еще окутанный солнечным огнем, Лабарту ждал — сейчас Ур-Саг скажет что-то важное — не потому ли он пришел сюда? Но жрец поклонился и, вместе с другими поспешил прочь. Но не обратно к храмам и средоточию людей — нет, прочь из города, к полям и каналам.

Лабарту смотрел им вслед, не понимая.

Один из жрецов подтолкнул раба — тот шел как во сне, повязка у него на руке уже набухла кровью — прикрикнул:

— Поторопись! Они ждут нас!

— Стойте! — позвал Лабарту. — К кому вы ведете его?

Ур-Саг обернулся.

— К демонам, что пришли вчера в полдень, — ответил он.

Достаточно крикнуть — и остановить людей, или же пойти за ними следом, увидеть самому… Но Лабарту остался у дверей, стоял, пока не осела пыль от шагов, пока жар не утих в сердце и мысли не стали ясными. Тогда он вернулся во двор.

Поднялся на крышу — плетеные циновки шелестом ответили на его шаги. Дальние дома уже не скрывали солнце, оно теряло алый цвет, раскалялось все жарче. Лабарту вдохнул утренний свет, закрыл глаза, обернулся на запад — туда, куда ушли жрецы, — и не знал уже, как мог не заметить прежде.

Людские жизни как солнечный узор на земле, движущийся от порывов ветра, и среди него сияние — словно блик в воде, словно отблеск медного зеркала. Знакомый, но чужой, никогда не вплетался в узор города прежде, не звучал в голосе Лагаша.

Память нахлынула, повлекла за собой, и голоса родителей зазвучали рядом.

«Придя в чужой край, — сказала Тирид, — отыщи демона, что владеет им, и проси права пить кровь в его городе. Или сразись, победи и забери себе его землю. Это правило нельзя нарушать.»

«Ты будешь хозяином Лагаша, — сказал Шебу. — Сражайся за свою землю.»

Он был хозяином Лагаша теперь, готов был встретить чужака, приветствовать или сразиться. Но тот не пришел. Преступил правило, которое нельзя нарушать.

Но вчерашний день был наполнен запахами трав, вкусом воды Тигра, следами диких зверей. До заката Лабарту блуждал в степи, и как мог чужак, пришедший в полдень, найти его? У людей — свои законы, а правил Энзигаля они не знают.

Нужно ждать — скоро чужак поймет, что не один здесь. Скоро его сила станет ближе и ярче, от канала, по петляющей улице, он поднимется к дому Лабарту, и хозяин Лагаша выйдет говорить с ним.

Лабарту ждал. Город шумел, наполнялся движением. К полудню, когда когда солнечный свет превратился в жар, опьянящий демонов и нестерпимый для людей — Лагаш стих, его голос стал похож на шелест волн. Но солнце миновало зенит, склонялось все ближе к закату, и город вновь пробудился. Удлиннились тени, зазвучал гонг в храме.

Никто не придет.

Лабарту спустился во двор, вышел на улицу. Солнце и ожидание расплавили мысли, и в сердце сплетались обида и злость, рвались наружу, заставляя ускорить шаг.

Но это были детские чувства, их нельзя выпускать на волю. Он был хозяином Лагаша и должен был встретить тех, кто пришел на его землю. Тех, кто нарушил закон.

Когда дома остались позади, улица превратилась в утоптаную тропу, а воздух наполнился запахами тростника, воды и сырой глины, — тогда Лабарту понял, что чужак не одинок. Тихий отблеск силы рядом с ним, отражение отражения… Лабарту пошел медленнее, прислушиваясь к чувствам. И, еще не увидев, знал, — пришедших двое, они связаны родством, ведь так похоже и переплетено мерцание их силы.

Эти двое не обернулись, словно не почувствовали приближение. Так сидели — на берегу, среди вечерних теней, смотрели на закатное небо.

Ни души вокруг — люди не задерживаются возле ночлега демонов, звери разбегаюся, птицы улетают прочь. Остается лишь шелест тростников, запах крови, пролитой давно, и аромат цветов у воды.

Еще пара шагов, и Лабарту готов был позвать, окликнуть вслух, — но не пришлось.

Чужак поднялся, стремительно, как зверь в степи, застигнутый врасплох. Его волосы горели медью, взгляд был неприветливым и темным.

Так же быстро, словно тень за спиной чужака, вскочила с земли девушка. Лабарту успел увидеть белый цветок в ее волосах, и успел понять — эти двое связаны кровью сердца.

И тогда сказал то, что так долго повторял в мыслях.

— Я сын Шебу и Тирид. — Вечерний свет струился в дыхании, окрашивал каждое слово алым. — Я Лабарту, хозяин Лагаша.

Чужак медлил, и показалось — не ответит, нападет, и надо будет драться за свой город.

Но тот заговорил.

— Я Эррензи из Ниппура.

По голосу его и по глазам, было ясно — считает, что каждый слышал о нем. О демоне священного Ниппура, города, где сплетаются все дороги земли черноголовых.

Но об этом чужаке никто не рассказывал Лабарту, и имена других демонов держались в тайне. Лишь родители и Энзигаль — вот и все, кого он знал. Остальные были частью испытания, тенями по ту сторону одиночества, за маревом горизонта.

И кем бы ни был Эррензи из Ниппура, он преступил закон, который нельзя нарушать.

— Ты не спросил меня и пил кровь на моей земле, — сказал Лабарту.

Чужак склонил голову набок, прищурился, а когда заговорил, казалось, что выбирает ответ, слово за словом.

— Я слышал, хозяева Лагаша покинули свой город.

Я не знаю о нем, но он других демонов знает.

— Я сын Шебу и Тирид, — повторил Лабарту. — Этот город — мой.

— Я не знал об этом, — сказал Эррензи. Его жесты были под стать голосу — раздраженные и резкие. — Откуда было знать, если ты не появлялся?

Сплетенные жизни города, сеть каналов, шепчущий тростник на берегу и прозрачный вечерний воздух, — все отдалилось. Осталось лишь уходящее солнце, горело в крови, звало. Алый свет растекался по земле, звон, незнакомый и долгожданный, переполнял слух, захватывал душу, — сейчас, сейчас, вот он настал, миг первой битвы.

Ярость сдержать труднее, чем жажду — но он сумел.

Он должен был услышать, что еще скажет Эррензи из Ниппура.

Девушка, стоявшая за спиной у чужака, подалась вперед, словно хотела прижаться к своему хозяину, — но замерла, не коснувшись. Цветок в ее волосах был окрашен закатом, а темные глаза переполнял страх.

Но другой страх, не тот, что у всех женщин Лагаша.

Лабарту улыбнулся, глядя на нее.

Может быть, мне не придется драться… Мы не связаны родством, но эта женщина может связать нас. И демонов Лагаша вновь будет трое, как прежде.

Все еще улыбаясь, проговорил:

— Красавицу ты оживил своей кровью, Эррензи из Ниппура.

— Тику моя! — ответил чужак, и голос его звучал так же резко, как прежде.

Лабарту кивнул — знал, это так, — и продолжил:

— Раздели со мной то, что принадлежит тебе, а я разделю с тобой то, что принадлежит мне, и не будет повода для вражды.

И ветер у воды, и шорох травы, и даже стук сердца, — замерли, словно замерло время.

Потом чужак крикнул:

— Она моя! И только попробуй!..

Ярость, непохожая на ярость битвы, затмила мысли. Грохот сердца был невыносим, и мысли, не успев родиться, превращались в оскорбления и брань. Лабарту едва слышал, что кричал сам, и слова чужака были теперь почти неразличимы. Злость и обида сжигали кровь, и сдерживать их он не хотел и не мог.

Но чужак остановился первым. Замолк на полслове, и, пока его крик еще звенел в воздухе, повернулся к девушке. Вздохнул, глубоко, закрыв глаза, и сказал:

— Пойдем, Тику. Это негостеприимная земля.

3. Этой ночью он не вернулся в свой дом. Мысли, обжигающие и злые, будили голод, заставляли сердце стучать неровно. И путь, окрашенный обидой и уколами жажды, привел на площадь.

Огонь плясал в чашах у подножия храма, искры таяли в темном небе, и точно также, как всполохи, люди растворялись в переулках, — каждый шел к своему порогу, к своей семье.

И не было сил вернуться сейчас в дом на пустой улице, к очагу, покрытому пылью, к молчаливым стенам.

Из храма вывели человека, осужденного на казнь, — и кровь, переполненная уходящей жизнью, на миг затмила и мысли и тоску.

Жажда отступила, но словно тень ее, осталась боль. Пытаясь укротить ее, как память, Лабарту вновь пустился в путь, и блуждал, считая повороты, ловя сплетения запахов и звуков.

А когда звезды, одна за одной, стали неразличимы и растворились в утреннем сумраке, — остановился.

Вновь Лагаш был у него за спиной, вкус воды и дыхание полей наполняли воздух. И вдаль, на запад, убегала дорога, — та самая, по которой, держась за руки, ушли Шебу и Тирид.

Мысль, бившаяся в сердце, вырвалась быстрее, чем он мог остановить ее.

— Сколько еще продлится мое испытание?

Слова растаяли в сумеречном свете, и не от кого было ждать ответа.


Глава вторая Небесный огонь

1. Этот сон наполняло пламя, мятущееся, разрываемое ветром, скрытое клубами дыма. Огонь летел по дороге, все ближе и ближе, а позади него шел страх, тяжелый и липкий. И когда Лабарту проснулся и сел, отбросив одеяло, — видение пропало, но осталось чувство.

Кто-то приближался к городу, — пьющий кровь, могущественный, Лабарту ощущал его издалека. И потому не стал медлить, не дожидаясь утра, покинул дом и вышел на южную дорогу.

Серп луны опускался к горизонту, едва различимый, юный. В сердце города протяжно ударил храмовый гонг — время первой службы.

Что мне ждать теперь? Кто стремится в мой город?

Всего две луны миновало с тех пор, как приходил демон из Ниппура, и с тех пор день и ночь Лабарту вслушивался, пытался уловить, не приближается ли другой пьющий кровь, не бродит ли кто-нибудь по берегам канала. Снова и снова вспоминал голос Тирид, перечисляющей законы Энзигаля.

К чему угодно он был готов, но не к такой встрече.

Еще миг — и чужак показался на дороге. Но он не шел, не бежал, — мчался, словно хотел обогнать ветер, опередить рассвет. Казалось, летит, не касаясь земли, но позади него клубилась пыль, дымный след.

Лабарту готов был отступить с дороги, пропустить этого безумца, превратившегося в скорость. Но тот, заметив его, остановился, поклонился и выпрямился, тяжело дыша.

Завязанные в узел волосы пришедшего пропылились и растрепались, лицо было бледным, как от жажды, а взгляд метался, ни на чем не задерживаясь надолго. Одежда на груди потемнела от крови, и, даже не приближаясь, Лабарту чувствовал, что это не человеческая кровь. Это кровь демона. Кровь того, кто стоял перед ним на дороге.

— Беги, — выдохнул чужак. Голос его был хриплым. — Пока они не пришли… Смерть, стрелы Инанны… Мы все умрем, и защиты не будет…

Этот демон был сильным, но окружал его страх, сквозил в каждом движении, в каждом слове.

Безумен.

— Я Лабарту, сын Шебу и Тирид, хозяин Лагаша, — сказал Лабарту, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Кто ты, что случилось с тобой?

— Сын Шебу и Тирид… — повторил пришедший, и его взгляд прояснился. — Они были мудры, избрали верный путь, покинув страну черноголовых… Почему же ты не ушел с ними? — И, словно спохватившись, добавил: — Я Шуанна и был хозяином Киша.

Лабарту позвал его в свой дом, и тот пошел, на ходу говоря о короткой передышке, об утомлении и долгой дороге.

— Ты гость в моем городе, — сказал Лабарту, когда они пришли. — Я найду кровь, которая смоет твою усталось, и мы будем говорить.

Шуанна кивнул и опустился на пол. Сел, прислонившись к стене, и бессильно уронил руки на колени.

Так велик его страх… Но кто мог напугать демона?

И только одно объяснение тому было.

Он безумен. Да, это так. Но хорошая кровь излечит его.

Лабарту знал, куда идти, и нашел то, что искал, у старого колодца.

Девочка, не достигшая еще брачного возраста, поставила кувшин на землю, готовилась зачерпнуть воды. Ее волосы блестели после утреннего омовения, движения были уверенными и легкими, а кровь светилась ярче рассветных лучей.

Лабарту окликнул ее, и она пошла за ним словно тень, покорная и безмолвная. Возле колодца старуха кричала что-то им вслед, умоляла, рыдая. Но Лабарту не оглянулся. Пища демонов — кровь, а вся кровь Лагаша принадлежала ему.

Когда хозяин Киша утолил жажду, они поднялись на крышу и Лабарту разлил пиво по чашам. Шуанна сделал глоток и запрокинул голову, ловя солнечные лучи. Был он все еще бледен, и руки его чуть заметно дрожали.

Как такое может быть? Он выпил всю кровь, до последней капли, силы должны вернуться к нему…

— Почему ты бежал? — спросил Лабарту. — Что случилось в Кише?

Мгновение Шуанна молчал, глядя на солнце, а потом начал рассказывать. Путался и сбивался, но Лабарту слушал, не смея прервать вопросом.

— Хозяин Ниппура, Эррензи, и дитя его сердца, Тику… они виноваты… в храме, в ночь священного брака… они…

Неровная речь складывалась в образы, превращалась в рассказ.

В Уруке, городе Инанны, в ночь самого святого ее праздника, двое демонов убили жрицу, забрали ее кровь. Верховную жрицу, ту, что произносит слова богини, ту, что становится Инанной в ночь священного брака.

И имена демонов, совершивших такое — Эррензи и Тику.

Лабарту хотел бы не верить услышанному, но сердце говорило: да, это так, так все и случилось. Эррензи безрассуден. Даже самый жалкий город не потерпит подобного. А Урук — великий город.

— Энзи Урука… и его слуги… они сразу настигли Тику. А Эррензи жив, бежал.

Не сумел защитить ту, что оживил своей кровью.

Воспоминание вспыхнуло, на миг затмив явь: хрупкая девушка в звенящих украшениях, напряженно замершая за спиной у ниппурца. Но воспоминание померкло, заслонилось страхом.

Люди убили демона. Люди посмели убить демона.

— Энзи Урука поклялся уничтожить всех пьющих кровь на земле Шумера. — Теперь Шуанна говорил ровнее, но по-прежнему не сводил глаз с солнца и сжимал чашу обеими руками. — И пришел в Киш. И с ним его друзья и воины. У них были стрелы с серебряными наконечниками, и воздух звенел от заклинаний. Канрин умерла. — Он вдруг опустил взгляд и прижал руку к груди, скомкал перепачканную кровью ткань. — Она была старше меня, но слабее, и умерла. Я должен был умереть вместе с ней. Стрела пробила мне сердце, но я вытащил ее. И сердце срослось, но боль осталась. И я смог бежать. Но силы не возвращаются, сколько бы крови я не пил. Я останусь здесь и, если мне суждена смерть, приму ее. — Он поднял голову и впервые посмотрел в глаза Лабарту. — А ты беги, пока еще не поздно. Вслед за Шебу и Тирид покинь эту землю, у тебя достаточно сил.

Лабарту смотрел на него не в силах промолвить ни слова. Внизу раскинулся город, и в нем каждый был занят своим делом, — в домах, на полях, в храме… День начинался, обычный день. И усилием воли Лабарту отогнал страх и сказал:

— Энзи Урука наказал осквернивших святыню. А потом отправился в Киш — привычной дорогой. Разве не ходил он уже туда на войну? — Шуанна не ответил, а Лабарту продолжал: — Но здесь Лагаш, не Урук и не Киш. Они не придут сюда. А если и придут, я смогу дать им отпор. У меня достаточно сил.

— Если бы Энзигаль был здесь, он защитил бы нас, — отозвался Шуанна, не отводя взгляда, тихо. — Но он ушел. В тебе кровь Энзигаля, но ты еще очень молод и слаб. Ты не выстоишь против них.

— Ты ошибаешься, — сказал Лабарту.

Но Шуанна лишь покачал головой и повторил:

— Они придут.

2. Лабарту проснулся посреди ночи от пустоты.

Ток крови, волны тепла, водоворот жизни, — всегда чувствовал он людей города, даже во сне. А теперь словно оказался посреди пустыни — может ли быть такое, что все люди в одночасье исчезли, и в городе не осталось живых, кроме Лабарту и Шуанны?

Хозяин Киша стоял в дверном проеме, смотрел в ночь.

— Они пришли, — проговорил он, не оборачиваясь, и голос его был сухим и ломким.

Но город пуст, хотел сказать Лабарту, но Шуанна уже шагнул за порог, и оставалось лишь последовать за ним.

Узкая улочка показалась незнакомой, чужой, и на миг Лабарту усомнился — проснулся ли он? Быть может, это сон, безумное марево кошмара? Темные дома, лишенные жизни, неподвижный воздух, звездное небо над головой… И ни криков птиц, ни лая собак. Колдовская тишина, наполненная страхом.

Сначала пришел холод. Он пополз по земле, коснулся босых ног. А затем возник свет — словно стена молний вспыхнула от земли и до неба и двинулась вперед, мерцающая, белая.

— Беги, — прошептал Шуанна.

Лабарту не шелохнулся. Стоял, завороженный холодом и ужасом, смотрел на стену белого огня. А она все приближалась — свет ее затмевал дома, вот уже половину улицы затопила она, еще пара шагов и…

— Беги! — Шуанна ударил его, изо всех сил.

И удар этот отбросил Лабарту прочь от небесного огня, а боль вернула ясность мыслям. И он помчался вниз по улице, не разбирая пути.

Еще мгновение — и жизнь Шуанны погасла, словно искра, рассыпалась пеплом. Лабарту оглянулся на бегу, но позади был лишь свет, белый и холодный. Словно звездны сошли на землю, чтобы уничтожить демонов.

Это люди! Колдовство людей!..

Лабарту достиг окраин города, но не остановился, с разгона прыгнул в воды Тигра. И река показалась ему горячей и узкой — почти мгновенно он переплыл ее и помчался дальше, сквозь степные травы, не разбирая пути. Но вдруг понял, что огонь уже не идет по пятам, и остановился, обернулся на юг.

Лагаш раскинулся на другом берегу, темный ночной город. Белое пламя уже не пылало в нем, лишь видны были огоньки факелом, и ветер доносил победные крики людей. Они добились своего, уничтожили, изгнали демонов. Больше никто не будет пить кровь в Лагаше, больше никто не будет пить кровь в Шумере. Демонам не выстоять против колдовства.

Это ты виноват, Эррензи! Лабарту сжал кулаки, глядя на потерянную землю. Там, на улицах Лагаша, остался его дом. Там привычная жизнь, к которой нет возврата. Ты все разрушил, ты все уничтожил! Ненавижу! Ты…

Тут захлестнул новый страх: что если люди переправятся через реку, кинутся в погоню? И, уже не в силах думать ни о чем, Лабарту сорвался с места и помчался вперед, к отрогам гор.

Глава третья Кэри

1. Лабарту потерял счет годам. Он провел в пути много лет, шел по степному бездорожью, по лесам, по долинам и горным тропам. И чем дальше он уходил, тем холоднее становились зимы и короче — лето. Много лун шли дожди и снега, и солнце скрывалось за тучами. Но даже к этому он привык и шел вперед, нигде не задерживаясь надолго.

Сперва каждый день был напитан тревогой, каждая ночь — снами о белом огне, сошедшем на землю. Страшно было входить в селения людей, и Лабарту тайно следовал за кочевьями, шел по следам путников, подкрадывался к пастухам, охотился на охотников, вышедших за добычей. Забирал кровь, пока никто не видел, и вновь бежал прочь, оставив жертву мертвой или во власти чар.

Каждую ночь, засыпая на голой земле, он думал: «Я как зверь».

Каждое утро он вдыхал незнакомые запахи, видел деревья и травы, имен которым не знал, слышал голоса птиц, не прилетавших в страну черноголовых.

Каждый день он вслушивался, пытался ощутить — нет ли рядом пьющих кровь — но тщетно. Иногда, сквозь стук собственного сердца и сплетение солнечных лучей ему виделись отблески чужой силы и жизни, — но они были слишком далеки, растворялись, едва возникнув.

Однажды люди пришли, когда он еще спал. Целый род перебирался с места на место, шел вдоль реки. Их шаги, крики детей и лай собак — все смешалось, проникло в сон Лабарту. В этом сне был Лагаш, многолюдный, шумный, полнящийся голосами и теплом жизни. Впервые за долгий срок Лабарту не помнил об огне, сошедшем с неба, и просыпаться было больно.

Но люди, обступившие его наяву, не походили на жителей Шумера. Были вооружены копьями, но не пытались нападать. Говорили — но в непонятной речи не звучала угроза.

Они увели Лабарту к костру, дали одежду, накормили человеческой пищей. Так он понял — если не раскрывать своей природы, люди будут видеть в нем человека.

Он жил среди них три дня, и страх гнездился в сердце, не отступал ни на миг. Лабарту пил кровь украдкой, в темноте, боялся сделать лишний глоток. Каждый шаг, каждое слово наполнял чарами — но, казалось, люди и без того были спокойны.

На четвертую ночь он покинул их, ушел звериными тропами на север.

Но знал теперь, что может неузнанным ходить и по дорогам людей.

2. Он нашел ее в краю, похожем на крик одинокой ночной птицы.

Здесь было море — волны разбивались о прибрежные камни, окатывали холодными брызгами, голоса чаек звучали как эхо прибоя. Каждый вдох полнился соленым ветром, деревья сгибались, покоряясь буре.

Здесь рос лес, тянулся вдоль берегов, и дальше, прочь от моря. Скрытые папоротником и подлеском, журчали ручьи, сливались, превращались в реку, — а она спешила обратно, к соленым волнам. Лес казался бескрайним, но, идя вверх по течению, можно было покинуть его. Много дней пути голос хвои и шелест листьев будут сменять друг друга, а потом откроются другие края.

Но Лабарту оставался здесь, его заворожило море.

Оно менялось.

Сперва рвалось на землю, словно желало поглотить ее, и многие дни прибой разбивался у самой кромки леса. В это время берег был пустынным, Лабарту бродил там один, по колено в воде, или сидел на высоком камне, смотрел на волны — пока жажда не начинала биться в сердце, затуманивая мысли.

Затем море отступало, обнажало дно, но оставляло память о себе. Водоросли оплетали мокрые камни, ракушки хрустели под ногами, впивались в кожу. В эти дни тысячи птиц слетались на обнажившийся берег, и от их криков и хлопанья крылье звенело в ушах.

Следом приходили и люди. Они ловили рыбу в отмелях, разбивали раковины и доставали моллюсков. Это были удачные дни для людей, время легкой добычи.

В эти дни Лабарту реже выходил к морю — кроны деревьев смыкались над ним, он блуждал по звериным и человечьим тропам.

Люди знали его — и те что жили у моря, и другие, кочевавшие вдоль реки. Он приходил в их селенья, задерживался, но не надолго, — и все видели в нем человека, считали странствующим охотником. Но разве он не был охотником, одиноким, блуждающим в чужом краю?

Только эта земля уже не была ему чужой. Он знал лесные тропы, время бегства и возвращения моря, знал, когда зима сменяет осень. Он стал понимать речь здешних людей — туманную и холодную, напоенную запахом хвои. В его снах и мыслях она сплеталась с языком страны черноголовых, словно его душа могла говорить теперь разными голосами.

Я живу здесь, пью кровь, здесь нет никого, кто бросил бы мне вызов, — говорили непрошенные мысли, и слова причудливо переплетались, окрашивая друг друга. — Я хозяин этой земли.

Он знал, это правда, но рядом с этой правдой всегда таилось отчаяние, рядом всегда была память о зное, текущем с небес, память о Шебу и Тирид и городе, который они оставили.

Лагаш, — говорила память, и звала уйти прочь, куда угодно, лишь бы не оставаться на месте.

Но он не хотел уходить.

Сидел на камнях, смотрел как набегают и отходят волны, слушал крики чаек. Он был зачарован.

Но он встретил ее не у моря.

3. Этот ручей рождался в глубине леса, — стоило закрыть глаза, и воспоминания приходили, наполнялись журчанием родника среди камней, ледяным вкусом воды, запахом сосен. Но здесь ручей уже был близок к реке, струился медленней, кустарники тянули ветви к его широкому руслу.

Лабарту стоял на берегу, следил, как солнечный луч выныривает из-за туч, вспыхивает на воде, гаснет снова. И, вторя ему, вспыхивали и гасли мысли, — каждая была такой же внезапной и яркой, и каждая угасала также, исчезала, почти не оставив следа в душе. Мысли о стоянке людей, приютивших его прошлой ночью; о жажде, которая придет позже; о том, что море вскоре вернется.

Думать об этом — все равно, что не думать ни о чем, ничего не ждать. Блуждать между воспоминаниями и миром яви, едва сознавая, что происходит вокруг.

А потом он заметил ее.

Она была на другом берегу — спускалась к воде, обеими руками держала высокий кувшин. Ступала осторожно, чтоб не оступиться на влажной глине, смотрела вниз. А когда наклонилась, зачерпывая воду, солнце вспыхнуло на ее волосах, они стали сияющими, золотыми, а потом померкли вслед за бликом в теченье ручья.

Предчувствие восторга, бескрайнего и неотвратимого как прилив, захлестнуло сердце.

Она моя, она будет со мной.

Он рванулся вперед, в шквале брызг промчался на другой берег, схватил ее. Кувшин разбился, полоснула дальняя боль, запах крови смешался с запахами леса.

Она сопротивлялась, но не кричала, лишь билась в его руках.

Заберу ее, украду ее, она моя.

Она пил ее кровь, ее боль и силу, и, когда осталась лишь последняя искра жизни, дрожащая и угасающая, — выпрямился, прокусил жилы у себя на запястье, прижал к ее губам. Его душа, переполненная солнечным огнем кричала: Ты останешься со мной!

Этот крик был в его глазах, в его крови. И та, которую он все еще держал крепко, как пойманного зверя, сделала глоток, потом еще один, и закрыла глаза.

Лабарту едва заметил, как разжал хватку, как обнял и прижал к себе девушку, имени которой еще не знал.

Моя кровь… оживляет ее.

Он чувствовал это — возрождение, преображение жизни, стук сердца — свой и ее.

Он был готов к этому, ведь и Шебу, и Тирид столько раз объясняли, что нужно делать, и что будет. Но это были всего лишь слова, а мир, менявшийся с каждым мгновением — был настоящим.

Она оживала, и ее жизнь все ярче, все ослепительней разгоралась в его сердце. От каждого вдоха свет становился все нестерпимей, все трудней было думать. Облака затянули небо, ни единого блика на воде, — но сердце звенело от солнечных лучей.

— Дитя моего сердца, — прошептал Лабарту на языке этой земли.

В каждом слове был вкус крови, голос воды и запах соснового леса.

4. — Я не кричала, потому что не испугалась, — сказала она.

Теперь Лабарту знал ее имя. Кэри. Стоило мысленно произнести его — и каждый вдох становился светлей и спокойней.

— Не испугалась? — повторил Лабарту.

Они сидели вдвоем на прибрежных камнях, и едва верилось, что эти скалы, деревья и волны помнят его одиночество. Теперь движения и чувства, лучи солнца и дыхание моря стали общими для двоих. Радость, неведомая прежде, полнила сердце до самого дна, душу — до самых темных глубин.

Кэри улыбнулась. Ее глаза были цветом как море перед штормом, завораживали, соленый ветер жил в них, качался прибой.

— Я знала — ты охотник, ты хочешь украсть меня, чтобы я стала твоей.

Ее голос тоже был здешним — скользил легко, менялся, то глубокий как лесная тень, то прозрачный как облака на рассвете.

— Поэтому я не испугалась, — продолжала Кэри. — Я дралась, чтобы узнать, слабый ты или сильный. — Она улыбнулась вновь, сжала его ладонь. — Я только не знала тогда, на кого охотится этот охотник.

Ветер перемешал их волосы, переплел золотые и темные. И чувства сплелись также: глубинный жар, восторг и нежность отражались друг в друге, разгорались, сияли все ярче. Мысли исчезли, распались на всполохи и звуки, но одна задержалась, звенела эхом:

«Мое испытание — завершилось теперь».

5. Сидя у догорающего костра, он думал: Теперь у меня есть дом.

Кэри спала, положив голову ему на колени, и он не шевелился. Смотрел в темноту, где деревья переплетались ветвями, шептались друг с другом. Перебирал ее волосы — ночь украла их сияние, превратила в туманные волны.

Оленьи шкуры под шатким навесом, едва тлеющие угли в очаге, поляна в лесной глуши — с заходом солнца, снова и снова, Лабарту возвращался сюда вместе с Кэри. Где бы ни бродили они днем, вдоль моря или по берегам ручьев, — ночь заставала их здесь, в охотничьем шалаше.

Моя Кэри, моя земля и мой дом.

Кэри не испугалась его в тот первый миг, и от этого сам он стал бесстрашным. Ее свет не покидал сердца, и от этого каждое утро на рассвете ему хотелось петь. И он пел, без слов, как поют птицы, и не помнил тогда кто он — человек, зверь или демон.

Но Кэри просыпалась от его голоса и своей жажды, и он вспоминал.

Он был демоном, ходящим по тропам людей, и Кэри шла теперь вместе с ним.

Одна из троп привела их в родное селение Кэри, но Лабарту не замедлил шага и не повернул прочь. Отец Кэри встретил его гневом, но Лабарту сложил к его ногам волчью шкуру и оружие, украденное у людей моря. Этой ночью горели праздничные факелы, звучали песни и кровь опьяняла. «Навещайте нас на исходе луны», — просила мать Кэри, и, когда серп луны почти истаял, они пришли вновь. И поступали так каждую луну, хотя Кэри не тосковала по прежнему дому.

Ее дом был теперь здесь.

Вот дитя моего сердца, Тирид. Если бы только ты увидела ее…

Кэри вздохнула еле слышно, шевельнулась под его рукой. Лабарту закрыл глаза — каждая мысль и каждое чувство вспыхивали так ярко и, казалось, могли вырвать Кэри из пелены сна.

Он не хотел будить ее. Она пересказывала порой свои сны, причудливые и текучие как туман. Он любил их слушать. Она же любила слушать его рассказы о дальних землях, о стране меж двух рек, о законах для демонов, о палящем солнце и широких реках. О том, почему он бежал из родной земли, и о тех, с кем он был связан дружбой или кровью. Он рассказывал все — снова и снова — а Кэри слушала, как слушают легенды.

Тирид, если бы только…

Глава четвертая Солнцепоклонники

1. — Они такие же, как ты, — сказал человек.

Лабарту не знал, как этот путник вышел сюда, к шалашу, — рассказы людей привели его, едва заметные лесные тропы или иные, незримые пути. Но он был тут и сидел возле костра словно друг, а не случайный встречный. Солнце уходило, не пробивалось уже сквозь стену леса, земля холодела, приближалось время ночного тумана.

— Нет, — качнул головой Лабарту. — Я не такой, я не шаман.

— Они такие же, как ты, — повторил человек.

Они пришел, когда солнце было еще высоко, назвал свое имя и род и, не спрашивая ни о чем, стал рассказывать. Говорил о селении, раскинувшемся там, где река устремляется в море; о хороших урожаях и богатых уловах; о святилище, стоящем на холме над рекой. И о бессмертных шаманах, взывающих к солнцу.

— Я рассказал тебе, — проговорил путник. — Теперь, если захочешь, знаешь, где найти их.

Лабарту хотел ответить, но жаркий язык черноголовых затопил сердце, изгнал слова здешних людей. Словно онемев, Лабарт смотрел, как путник поднялся и, попрощавшись, ушел в лес.

Тропа выведет его к реке, река приведет его к морю. К тому самому берегу, где Лабарту бродил так часто, глотал морской ветер, слушал чаек и не знал, что, быть может, совсем рядом…

— Он знает, кто мы? — спросила Кэри.

Лабарту обнял ее, вдохнул запах хвои, пропитавший ее волосы. Вслушался в ее чувства, — в них текла тревога и другой, туманный отзвук, имени которому Лабарту не знал. Но, как и прежде, среди всех ее чувств не было страха.

— Может быть, — прошептал Лабарту. — Может быть там живут, как в земле, откуда я родом… Если я пойду вниз по реке и не почувствую таких же, как мы, то не будет смысла входить в селение. Если же там и правда живут пьющие кровь…

…Тогда я должен буду придти к ним, как приходят к хозяину города.

Воспоминание вырвалось, как птица на волю — вот закатное солнце над каналами Лагаша, ниппурский чужак, и рядом та, что связана с ним кровью…

Пока не узнаю, кто живет в селении у моря, друг или враг, — не позволю им увидеть Кэри. Я должен придти к ним один.

Эта мысль была слишком яркой, обожгла края души, — и, должно быть, коснулась Кэри.

— Мой хозяин, — шепнула она. — Сделаю так, как ты скажешь.

2. Каменная плита покоилась на четырех стоячих камнях, огонь горел под ней. Соленый ветер рвал языки пламени, шуршал в траве на склоне холма. Дождь шел с самого утра, и теперь, на заходе солнца, тропа превратилась в грязное месиво, но в храме по-прежнему было сухо.

В храме солнца, куда Лабарту привели любопытство и неосторожность.

— Ты должен остаться здесь, — сказал хозяин этих мест.

— Я ничего не должен, — ответил Лабарту.

Он ни на миг не желал задерживаться в храме, открытом всем ветрам, где пятеро пьющих кровь поклонялись солнцу. Четверо младших звали друг друга братьями и сестрами, а своего хозяина, Гэра, — старшим среди братьев. Речи, которые они вели, были безумны, и Лабарту не слушал их больше.

— Это твоя земля, — сказал он.

Гэр молчал. Должно быть, он родился в этих краях, статью и лицом не отличался от здешних людей, — длинные волосы, заплетенные в косу, густые брови и непроницаемый взгляд. Остальные стояли у него за спиной, неподвижные как статуи, — две женщины с лицами натертыми пеплом, и двое мужчин, светловолосых, похожих друг на друга. Они казались совсем юными, но Лабарту знал, что уже не первая дюжина лет миновала с тех пор, как Гэр оживил их своей кровью.

— Мне не нужна твоя земля, — продолжал Лабарту. Взгляд Гэра по-прежнему был неподвижен. — Мне есть, где жить.

— Ты останешься здесь, — повторил Гэр, и дети его сердца шагнули вперед. — Ты, как и мы, избран для того, чтобы служить Солнцу.

— Да? — усмехнулся Лабарту. Такие слова он слышал впервые, но разве прежде он говорил с безумцами? — Это вы меня избрали?

— Тебя обратили и избрали, — тихо сказал тот, что стоял справа. — Солнце дает тебе силу, и ты должен служить ему.

— Силу? — Лабарту обвел их взглядом. Вот они, отрешенные и серьезные, будто жрецы настоящего храма, а не пятеро дикарей на краю земли. — Кровь тоже дает мне силу. Я не служу тому, что ем. — Он снова усмехнулся и плюнул на землю.

Не успел заметить ни жестов, ни слов, ни единого взгляда. Одно стремительное движение, — и слуги солнца схватили его. Он рванулся, но позади была холодная глыба камня, а впереди стоял Гэр, и в руках у него змеилась веревка.

И вновь движение — стремительней ветра, быстрее мысли. Лабарту не успел вымолвить ни слова, не успел ощутить прикосновение страха. Лишь миг — и все пятеро отступили к огню, а он остался возле камня.

Это обман, видение и чары. Разве могли они они связать его? Разве посмели бы? Я слишком долго смотрел ему в глаза, и он…

Лабарту дернулся изо всех сил, — был уверен, что выйдет из пелены колдовства, — и взвыл от боли. Тонкая, почти невесомая веревка впилась в тело, словно раскаленное серебро. Стоило шевельнуться — и она сжимала все сильнее, прожигала, казалось, до самых костей.

Я связан, не могу порвать путы!

Младшие молча вышли из-под каменного свода, один за одним. Никто из них не обернулся — тенями растворились в сгущающихся сумерках. Гэр же задержался возле костра и, наклонившись на миг, опустил руки в огонь, будто в воду, а потом заслонил глаза ладонями.

— Я уйду, — сказал Лабарту. Его голос был слабым, слабее звука дождя — боль все еще билась в жилах. — Никогда не приду. Мне ничего не надо. Отпусти меня.

Гэр выпрямился, не взглянув на Лабарту, и бесшумно покинул храм. Остался лишь потрескивающий огонь, следы на земле и шум дождя.

Они оставили его привязанным к каменному столбу, одной из четырех опор этого грубого храма. Примотали, вывернув руки ладонями вверх, так что были открыты запястья. Веревка обвивала тело, и последний виток проходил по горлу. Лабарту боялся сделать глубокий вдох, — ему казалось, что глотает он не воздух, а пламя. С детства ему говорили, что жажда терзает сильнее любой боли. Но жажда гложет изнутри, и Лабарту всегда знал, чем погасить ее.

Но не знал, как совладать с тонкой веревкой.

Колдовство.

Он закрыл глаза. Ужас бился в сердце, грозил вырваться наружу, затопить разум. Страшась колдовства людей бежал из прекрасной страны. Прошел через горы, леса и поля, полные дичи… Приходил в жилища многих людей и покидал их так же легко… Лишь затем, чтобы такие же, как я сковали меня колдовством?

Боль отступила, сползла вниз, ушла в холодную землю.

Где-то там, за пеленой дождя, было море, как и прежде пело голосом свободы. И где-то в лесу была Кэри — слишком близко от его боли, слишком близко от безумцев.

Но она пообещала ждать возвращения Лабарту или придти на его зов.

Я не должен произносить ее имя. Он зажмурился крепче, заставлял мысль звенеть по слогам, пытался отдать приказ самому себе. Пока не освобожусь, не должен думать о ней.

Ничего не оставалось сейчас — лишь стоять в путах и ждать.

Совсем не это я думал найти тут…Был уверен, законы едины для всех, но у них свои правила, и я нарушил их…

И слуги солнца наказали его болью. Не смогли связать словами и связали заколдованными веревками.

Лабарту мог лишь ждать, когда они вернутся.

3. Слуги солнца пришли в полночь. Костер давно превратился в угли, а с моря дул ветер, холодный и полный дождя. Где-то внизу выли волки, но не смели подняться на холм. Волки боялись этого места, отмеченного солнцем и кровью.

Гэр остановился у входа, меж двух огромных камней, а четверо младших разожгли огонь. Двигались они, словно тени, не глядя по сторонам, не говоря друг другу ни слова. Лабарту тоже молчал. К каким словам прислушаются слуги солнца? Он не знал.

Гэр заговорил, и Лабарту готов был поклясться, что голос его звучит отовсюду, хотя сам Гэр по-прежнему стоял неподвижно, за пределами огненного круга.

— Мы проводили закат твой. Наступает полночь, и мы одиноки.

Младшие склонили головы, и на какой-то безумный миг Лабарту показалось, что он понимает их. Он чувствовал жажду, и они тоже. Солнце весь день не показывалось из-за туч, путь был далеким… А раз Лабарту ощущает чужой голод, то, значит, и они…

— Но ты даровал нам отражение свое, — продолжал Гэр, и голос его звучал все громче. — Дал нам полночное солнце, и за это мы восхваляем тебя и будем служить тебе вечно!

Младшие повернулись, как по приказу. Все четверо смотрели на Лабарту, но словно не видели. Лабарту хотел заговорить, но не сумел, — он узнал этот взгляд, ведь и сам смотрел так тысячи раз. Так не смотрят ни на друзей, ни на врагов, ни на союзников, ни на рабов, ни на пленников. Когда так смотрят, видят кровь.

Они видели в нем только кровь.

Слуги солнца подошли совсем близко, и их голод был ярче пламени костра. Женщина в ожерелье из кожаных шнурков взяла Лабарту за руку, повернула ее ладонью вверх. Лабарту дернулся, сжав кулаки, и веревки вновь обожгли его.

— Так нельзя, — только и сумел выговорить он. Слова застревали в горле вместе с болью.

Женщина наклонилась, ее голос скользил по воздуху, она почти пела:

— Кровь — лучи полночного солнца, и за это мы благодарим тебя.

— Так нельзя! — закричал Лабарту, но никто не слушал его. Кто станет слушать жертву? — Я же не человек! Я же… Так нельзя!

Женщина склонилась еще ниже, ее губы почти нежно коснулись его запястья, а потом она укусила.

Лабарту рванулся изо всех сил, и в водовороте боли потонул мужской голос повторяющий те же слова.

Они пили его кровь. Это против правил, никогда не должно было быть такого, но слуги солнца подходили к нему, один за одним. Веревки словно превратились в жидкий огонь, но Лабарту рвался в этой сети, не в силах смириться. Моя кровь!.. Никто не должен… В глазах темнело, мир заслоняли пляшущие круги, но Лабарту видел, как женщина выпрямилась, вытирая рот ладонью, стирая с губ кровь.

Последним подошел Гэр и, не сказав ни слова, склонился над его рукой. Уже не было сил кричать, и Лабарту лишь судорожно глотал воздух, по-прежнему сжимая кулаки. Младшие хором повторяли молитву, пока хозяин утолял жажду. Их нестройные голоса сливались с треском огня и шумом ветра, и Лабарту уже не понимал смысла слов. Ни в чем уже не было смысла.

Они забрали его кровь. Выпили его силу и ушли.

Лабарту остался один. Всего в нескольких шагах горел костер, но тепла не было. Земля под ногами словно превратилась в лед, а от ветра слезились глаза. Медленно наплыла странная слабость — он словно тонул в тумане, погружаясь все ниже и ниже. Боль утихла. Лишь запястья саднили, но раны уже затягивались. Не будет шрамов, следов не останется…

Лабарту закрыл глаза, и мир стал качающейся темнотой. И где-то там, в самом сердце тьмы, оживала жажда. Она билась, словно сердце, все громче и громче. Вслед за усталостью и болью всегда приходит жажда, он знал это с детских лет. Но теперь рядом не было никого, кто желал бы помочь ему. И поэтому… Я должен что-то сделать. — Мысль, словно всплеск в туманном море. — Ведь я могу…

Надежда шевельнулась в сердце, заговорила голосом сосен, тихим шелестом шагов на звериной тропе. Дом, оставший в сумраке леса, манил, только позови — и услышишь ответ.

Нет… Я пришел один… И я не должен…

И, чтобы не думать о шалаше и о той, что осталась там, Лабарту звать воспоминания о жаркой земле, о городе, покинутом навеки. Одно за одним, они пришли, заполоняя душу.

Но слабость, сковывающая тело, была сейчас сильнее любых желаний и слов, — и мысли растаяли, а жажда отступила на время.

4. Он очнулся на восходе, от первых лучей солнца, и глубоко вздохнул, еще не успев открыть глаз. Мириады иголочек бежали по застывшему телу. Это кровь. Я чувствую, как возрождается кровь. Лабарту шевельнулся, и веревки удержали его, но не впились в кожу, не обожгли ядовитым огнем. Рассвет разрушает эти чары. Днем это лишь путы, не более.

Солнце возвращало силы, и в первый миг Лабарту ничего не видел, кроме солнца — оно блестело на мокрых камнях, преломлялось в каплях росы, мир был наполнен сиянием и теплом. Каменные глыбы заслоняли восток, но Лабарту вновь и вновь представлял кровавую полосу над грядой холмов и поднимающееся солнце, огромное и такое близкое, что стоит лишь сделать пару шагов и протянуть руки…

Жажда вспыхнула, словно и ее разбудил восход. Внутренности свела судорога, тело требовало крови, но Лабарту был почти рад. Он был жив. Ничего плохого уже не случится. Наказание и так длилось долго, и вот-вот наступит день…

Солнце поднималось все выше, и сияющие капли на камнях гасли одна за другой. Лабарту вытянулся, пытаясь поймать уходящие лучи, и его вновь скрутили судороги жажды. Тело словно горело изнутри, но все же было холодно, и солнце уходило, оставив Лабарту в тени гигантских камней.

И это храм?! Солнце бывает здесь лишь на восходе и на закате, кто же так строит храм солнца?! Мысли бились в такт всплескам жажды, и где-то рядом притаился страх. Я признаю их власть! Пусть… Потом я смогу, а пока пускай… Он даже не замечал, что снова пытается вырваться. Но веревки не утеряли прочности с наступлением дня, а он был слаб. Солнце покинуло его слишком быстро.

— Я согласен! Я останусь!

Лабарту выкрикнул это, едва Гэр поднялся на холм. Четверо младших разжигали огонь, и никто не из них не взглянул на Лабарту, не попытался заговорить.

Уже наступил полдень. Лабарту чувствовал, что солнце сейчас прямо над головой, скрытое тяжелым камнем. Он не мог больше ждать.

— Я сделаю все, что ты скажешь!

Гэр скользнул по нему взглядом и повернулся к костру.

— Я все понял! — Лабарту сам удивлялся, что все еще может так громко кричать, но голос ему словно не повиновался. — Ты прав, а я нет! Солнце меня оживило, теперь я должен ему служить!

Никто не подошел к нему, никто не ответил. Одна из женщин бросила в огонь сосновые ветви, и, когда повалил дым, все пятеро запели.

Лабарту хотел прервать их, он готов был кричать, пока кровь не пойдет горлом, пока его не выслушают, пока не освободят… Но тот, кто хочет служить солнцу, не должен прерывать слова гимна. Поэтому он замолчал. Они должны поверить. Должны.

Песня смолкла. Лабарту ждал. Ветер дул в лицо, и густой дым ел глаза.

Один за одним младшие покинули храм, а Гэр вновь остался один у костра.

— Я хочу с вами, — сказал Лабарту. Голос был хриплым от дыма. — Я хочу петь с вами. Я…

Гэр взглянул на него, равнодушно, мимоходом, высыпал что-то в костер и ушел, не оглянувшись.

Лабарту зажмурился и прижался спиной к камню.

— Они мне не поверили, — прошептал он.

Страх зашевелился где-то внутри и пополз по телу вместе с жаждой, вместе с кровью. Несколько мгновений он был лишь липким холодом и темной пеленой, а потом превратился в слова. Даже если они поверили, это не важно, говорил страх. Им все равно, во что ты веришь. Ты всего лишь жертва и останешься жертвой.


Они не стали слушать его и ночью. Он умолял, клялся и повторял вслед за ними слова молитвы, задыхаясь от слабости и боли. Слугам солнца было все равно. Они утолили жажду и ушли, оставив его наедине с холодным ветром и дымом костра.

Ночь казалась бесконечной, и в ней не было сна. Солнце зашло, остатки крови словно замерзли в жилах, но беспамятство не приходило. Ночное бдение в храме Солнца. Он попытался сжать кулаки, но не почувствовал своих рук. Ночное бдение в храме Уту…

— Если бы у меня был бог… — прошептал он. — Я бы молился, и он покарал бы их…

Бог? Голос матери. И ее смех, легкий и опасный, как звон мечей. Ожившее воспоминание, на миг заглушившее жажду. Боги не смотрят на нас, Лабарту.

Боги не слушают нас. Голос отца. И что в этих словах, сожаление или гордость? Лабарту никогда не мог понять. Иногда они слышат людей. Мы же можем и сами…

Боги? Он помнил и этот голос и ненавидел его. Но откуда пришли эти слова, из какого видения или сна? Лабарту не слышал их наяву. Боги не властны над нами.

— Ты прав, — сказал Лабарту. Слова таяли в холодном воздухе. — Они не властны над нами…

Костер догорал. Жажда отступала и вспыхивала вновь, и прошлое то оживало, то таяло. Голоса родителей, друзей, жертв и врагов… Шатры в степи, неистовая река и солнце, сверкающее в каналах… И снова и снова — вкус крови.

Прошлое обступало, маня и приводя в отчаяние, и так тянулась ночь. Лишь ближе к рассвету Лабарту погрузился в тяжелый сон, и все голоса утихли.


Он спал до полудня. Сперва сквозь мутную пелену до него донеслись звуки полуденных гимнов и треск костра. Лабарту не хотел просыпаться, но во сне уже поселилось беспокойство, и оно толкало его изнутри — ты должен, должен.

Лабарту с трудом открыл глаза. Дышать было тяжело, и все тело болело. Жажда. Повсюду — в воздухе, в земле, в стоячих камнях… Пятеро жрецов пели возле огня, но они казались ожившим рисунком, осколком кошмарной сказки. Они не могли быть настоящими. Нет, не бывает такого…

Лабарту собрался с силами и заговорил:

— Прошу вас, я… — И замолчал, поняв, что говорит на другом языке. На языке черноголовых, которого никто здесь не знает.

Он начал снова, но слова разбегались, путались, теряли смысл. И когда он понял, что хочет сказать, то уже снова остался один среди едкого дыма, и слезы жгли глаза.

Ночью — холод, жажда, боль и слабость, а утром — солнечные лучи, не дающие умереть. Неужели так будет всегда? Лабарту опустил голову и сжал зубы. Слезы причиняли боль, — глаза горели и в горле встал раскаленный ком. Неужели они нашли себе вечную жертву, негасимый огонь, неиссякаемый источник? Он пытался различить знаки приближающейся смерти, но никогда прежде не чувствовал себя таким живым. Сходил с ума от жажды, но был жив. Жив. Неужели я останусь здесь навсегда?


— Убейте меня, — сказал Лабарту, когда они пришли пить его кровь.

Слова словно ушли в пустоту. Голос не слушался его, но он повторял это снова и снова, просил выпить всю кровь, разрубить на куски тело, сжечь, чтобы остался лишь пепел…

Лабарту не заметил, когда они ушли. Темнота волнами наплывала на него и откатывалась, вспыхивая мимолетными видениями. Он видел храмы, статуи богов и разноцветные террасы рукотворных холмов, сверкающие в лучах солнца. Он начал молиться. Повторял имена богов, питавшихся жертвами, что приносили им люди, богов, у которых не было над ним власти и которым не было до него дела. Просил свободы, смерти, помощи, солнца, крови… Слова рвали грудь, но он не мог остановиться.

Боги не смотрят на нас… Боги не слушают нас…

— Тогда вы помогите мне! — закричал Лабарту. — Шебу! Тирид! Помогите мне!

Он звал, снова и снова, повторял имена отца и матери, просил их снова и снова, кричал до тех пор, пока боль не стала нестерпимой, и он не зашелся в приступе мучительного кашля. Веревки впились в тело, так что потемнело в глазах.

Когда Лабарту вновь пришел в себя, боль уже утихала, а на губах был вкус крови. Его собственной крови. И тогда он понял то, во что так долго отказывался поверить.

Его родители умерли. Умерли много лет назад, и никогда уже не вернутся.

Он знал это.

Потому что ни одна мать не станет молчать, когда единственный ребенок так зовет ее.


День прошел, словно в тумане. Апатия овладела им, и Лабарту не пытался говорить, лишь стоял и слушал, как по миру блуждает боль. Мир состоял из боли. Болели камни и земля под ногами, воздух звенел от боли.

Иногда он проваливался в сон, но и туда пробралась жажда. Бороться не было сил. Тело ослабло, а разум заволокла мутная пелена. Слова таяли, не успев сложиться в фразы.

К полуночи он перестал различать, где находится. Знал, что скован, и любое движение приносит страдание, и потому стоял, не шелохнувшись, когда пришло время жертвы. Слуги солнца пили его кровь, но Лабарту стоял с закрытыми глазами, — не хотел видеть их лиц. Они повторяли что-то, но из слов исчез всякий смысл. Он не заговорил.

Но время утекало, костер догорел, и вслед за слабостью пришел новый приступ жажды. Внезапно все захлестнул гнев, и ночь превратилась в кровавое марево. Жажда пронзала мир до самых основ, и Лабарту трясло от бешенства. Он не помнил, где он и что с ним. Он забыл все слова, кроме знакомых с детства. Забыл всех врагов, кроме одного. И ненависть придала сил.

— Будь ты проклят, Эррензи! — кричал Лабарту и не слышал своего голоса. — Самым страшным проклятьем! Пусть такое же страдание тебя настигнет! И пусть будет проклят Урук! Пусть разрушатся его стены, пусть река его смоет! До основания! Навсегда!

Он кричал, вновь и вновь повторяя проклятия, и бился в путах, пока боль не смяла его. Тогда мысли погасли и бешенство рассыпалось, словно песок.


На пятый день свет померк. Он очнулся, но не увидел ни солнца, ни камней, ни огня, лишь неясные тени в темноте. Но в этой темноте была решимость, и она зажгла мысли, лишенные слов, но полные видений.

Словно наяву он увидел девушку на лесной поляне, у родника. Светловолосую, одетую в шкуры. Она сидела у входа в хижину, шила костяной иглой.

Кэри.

Все эти дни он старался не думать о ней, закрыл ее пеленой боли, — чтобы не привлечь сюда, во владения безумцев. Но разве остались другие пути? Она там, одна…

И Лабарту потянулся к ней мысленно, незримым путем. Его кровь была в ней, и он коснулся ее.

Кэри, позвал он.

Он не пытался услышать ответ.

Кэри, повторил он. Приди ко мне. Найди меня, Кэри. Будь осторожна, не выдавай себя. Найди меня, Кэри.

На большее не хватило сил. Темнота обволокла его, и погребла под собой.


После этого были лишь вспышки боли.

Больше ничего.

5. Солнце обожгло, и он услышал, как бьется сердце. Солнце пылало где-то глубоко, в глубине мира, и огонь его был нестерпимым. От него запылали реки, и их воды стали неистовыми, ни одна плотина не смогла бы их удержать.

Потом Лабарту ощутил вкус. Это был вкус жизни, настоящий, сияющий и горячий.

Вкус крови.

Он открыл глаза, и перед ним стояла она. Он увидел свою мать, и свою первую жертву, и свою первую женщину, и танцовщицу из храма Нанше, и жрицу в золотых украшениях, и чужую девушку из Урука… Она была всеми женщинами, живыми, мертвыми и еще не рожденными.

Ее звали Кэри, и в руках она держала деревянную чашу с кровью.

— Пей, мой хозяин, — сказала она и вновь поднесла чашу к его губам. — Пей.

Кровь была свежая, живая и теплая. Лабарту жадно глотал ее, едва не захлебываясь, и мир наполнялся ощущениями, запахами и звуками.

Кэри отступила на полшага. Лабарту чувствовал, что разрывается на части. Он жаждал крови, но, казалось, еще один глоток — и он сгорит, словно щепка в костре. Его лихорадило, он был пьян от возвращающейся жизни. Камни заслоняли восток, но он чувствовал солнечный жар. Под ногами дышала влажная земля, и звуки казались немыслимо четкими — шелест травы, голоса птиц и шум далекой воды.

— Чья… это кровь? — спросил Лабарту, и едва узнал свой голос.

— Я принесу тебе еще! — пообещала Кэри. Он видел свое отражение в ее глазах. Девушка была совсем рядом, но Лабарту не чувствовал в ней страха, лишь звон, как у струны, как у натянутой тетивы лука. — Они не знают, что ты мой хозяин, они приняли меня к себе, и…

— Освободи меня! — Лабарту рванулся в путах, и Кэри прильнула к нему, словно пытаясь успокоить.

— Их не режет каменный нож. — Кэри касалась его рук, спутанных веревкой, запястий, на которых вновь затянулись раны. Ее прикосновения были как бегущая вода. — И не развязать их, я пыталась.

— Должен быть способ, — сказал Лабарту. — Не может быть…

— Да, — кивнула Кэри. Ее рука скользнула в его ладонь, и их пальцы переплелись. — Я найду его.

— Будь осторожна. — Он говорил чуть слышно, язык почти не слушался. — Пусть думают, что ты с ними. Когда они придут сюда в полночь…

— Я не буду, — ответила Кэри. — Я притворюсь, но не буду пить твою кровь.

— Ты должна, — возразил Лабарту. — Я разрешаю тебе, не накажу тебя.

— Я… — Кэри склонила голову и отступила. — Я приду с ними в полночь. А потом приду утром и принесу тебе кровь.

Она еще раз взглянула ему в глаза и метнулась прочь из храма.

Я принесу тебе кровь. Чужой огонь горел в теле, сжигая мысли о смерти и ночной темноте. Даже не спрашивая, Лабарту знал, что Кэри наполнила деревянную чашу кровью еще живого человека, но теперь он мертв. Кого она убила?

Лабарту вздохнул и закрыл глаза. Завтра утром… когда она придет…


Утром поднялся сильный ветер, и Лабарту даже в крови чудились соленые брызги, вкус здешнего холодного моря. Он выпил все до последней капли и, когда Кэри опустила чашу, спросил:

— Чья это кровь?

— Человека из деревни. — Она махнула рукой и улыбнулась. — Я сказала, что я слабая и мне нужно много крови, и Гэр разрешил.

Ты говоришь мне не всю правду, Кэри.

Но он не успел сказать ни слова, — девушка опередила его.

— Я узнала, чем разрезать веревки, — прошептала она и оглянулась, словно боялась погони. Но на холме с ними был лишь ветер, завывающий среди камней. — Лунный клинок. Я украду его сегодня. Подожди немного.

И она убежала, оставив Лабарту. Сердце колотилось в груди в такт рваным мыслям. Он ждал, глотая соленый ветер, и смотрел на золу от костра.

В полдень они не пришли.

Лабарту чувствовал их присутствие где-то внизу, у подножия холма, а, может, и дальше, вниз по течению реки. И оттуда же доносились крики и запах гари и крови.

Такое уже было. Он мотнул головой, пытаясь отогнать эту мысль. Уже было в Уруке. Люди собрались, люди решили…

Кэри вбежала в храм, не оглядываясь, не таясь. Выбившаяся из косы прядь падала ей на лицо, на щеке были следы золы, а на плече — запекшаяся кровь.

— Я нашла! — крикнула она, подбегая. В руке она сжимала трехгранный серебряный нож, держала так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Это лунный клинок!

Она полоснула ножом несколько раз, и Лабарту стряхнул с себя веревки. Боль обожгла левую руку, — вместе с веревкой нож рассек и кожу, — но это было неважно. Лабарту был свободен. В первый миг ему показалось, что ноги не удержат его, и он рухнет на землю, но кровь и надежда дали силу. Он был свободен и мог бежать прочь.

— Где они? — спросил Лабарту, схватив Кэри за плечи.

— Внизу. — Кэри махнула рукой. Она все еще сжимала клинок. — Но можно уйти вдоль реки. Они сражаются и не заметят.

— Почему? — Как тогда…

— Люди из деревень… объединились… — Кэри говорила, не отводя глаз. — Они напали на Гэра. Пока они там, уходи!

— Идем! — Лабарту схватил ее за руку, но сейчас Кэри была сильнее, и она вырвалась.

— Я приду позже! — В ее голосе была мольба, она прижимала к груди нож, ветер трепал ее волосы. — Нельзя, чтоб они догадались! Я приду позже!

Он не успел возразить.

— Хозяин, — сказала Кэри и поцеловала его, одним движением, быстро. Ее губы были сухими, словно трава на ветру, а в глазах стояли слезы. — Беги.

Она подтолкнула его в сторону тропинки.

Сперва он думал, что не сможет сделать и шага, но, должно быть, морской ветер помог ему, а, может быть, ее слезы, — и он бежал, бежал не останавливаясь до самого леса.


Лабарту лежал на земле, прижимаясь щекой к влажной хвое, и ждал. Где-то вдалеке прогремел гром, но гроза шла стороной, и ветер утих. Порез на руке еще не затянулся, и Лабарту машинально слизнул кровь. У нее был вкус бессилия и страха.

Но я… свободен?

Он ждал восторга и прилива сил, но они не пришли. Голод скреб изнутри, и лесной воздух казался тяжелым и вязким.

Он не должен был спать. Он хотел дождаться Кэри, а потом бежать вместе с ней из этой земли, прочь от моря и стоячих камней… Но он заснул, и сон был полон темнотой и далекими раскатами грома.

6. Пронзительный звон полоснул его, выбросив из сна, и сердце пронзила боль. Всего на один бесконечный миг — вспыхнула и погасла. Словно в груди лопнула сияющая струна, и что-то оборвалось — раз и навсегда.

Лабарту сел, глядя перед собой.

Солнце шло к закату, лес застыл в серой мгле. Птицы перекликались над головой, и больше кругом не было ни души.

Кэри умерла.

Он знал это. Он не мог не знать — в сердце, где раньше всегда был отголосок Кэри, осталась лишь пустота. Дышать было трудно, словно воздух стал пеплом, и исчезали, тонули в сером тумане. Солнечный луч, тепло сиявшее на краю сознание, исчезло навсегда.

Что ты сделала, Кэри?

Лабарту поднялся, опираясь о дерево, и пошел обратно, вдоль реки, в сторону моря. Он шел и с каждым шагом чувствовал все яснее, что не одну лишь Кэри настигла смерть. Пятеро жрецов были мертвы. Богам нет дела до пьющих кровь, и солнце не спасло их.

Я рассказывал ей про Урук. Она спрашивала, почему я бежал оттуда…

Люди терпят, если не заходишь слишком далеко, — вот что он сказал ей тогда. — Даже самое жалкое селение не потерпит святотатства. Кэри слышала эти слова и запомнила их. А потом хозяин позвал, и она пришла. Она спасла его и сделала так, чтобы умерли его враги.

А теперь от нее осталась лишь пустота.

На закате Лабарту вышел к храму. У подножия холма догорал погребальный костер, ветер уносил клубы дыма, обдавая запахом гари и крови. Людей не было. Они победили, оружием или колдовством, и ушли хоронить своих мертвецов.

Лабарту опустился на колени и погрузил руки в теплую золу. Скоро дожди и ветер сотрут следы костра, а потом наступит зима и выпадет снег…

— Я хочу вернуться, — прошептал Лабарту и склонил голову, чтобы не видеть заход солнца. — Я хочу вернуться домой…

Читать следующую часть
степь странные люди странная смерть вампиры необычные состояния любовь моря и океаны
507 просмотров
Предыдущая история Следующая история
СЛЕДУЮЩАЯ СЛУЧАЙНАЯ ИСТОРИЯ
0 комментариев
Последние

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Комментариев пока нет
KRIPER.NET
Страшные истории