Часть функций может быть временно недоступна, а некоторые элементы работать нестабильно. Возможны небольшие ошибки и перебои. Работа сайта будет восстановлена в ближайшее время.
Дорогая редакция... Я сижу за рабочим столом, а передо мной лежат несколько пожелтевших тетрадных листов, плотно исписанных. Это письмо. Когда-то письма действительно начинали так. Одна тяжело больная пожилая женщина написала его непослушной рукой двадцать пять лет тому назад, так что чернила с тех пор расплылись и выцвели до фиолетового. И это послание содержит в себе больше ужаса, чем кажется на первый взгляд и чем я когда-либо буду в состоянии себе вообразить. Вот как оно попало ко мне. В начале девяностых я удачно устроился в крошечную газетку родного Борисоглебского района. Был я зеленым салагой, только что из армии после училища, искал хотя бы стажировку, но работы не было никакой вообще, меня не брали даже в хозяйство перекидывать вилами силос. Но мне повезло: через знакомых отца мне предложили должность в Борисоглебском вестнике, еженедельном издании со штатом в пять человек,
- Какой-то он странный, – произнесла Ольга. Она стояла в дверях детской комнаты и смотрела на кроватку. Внутри ворочался маленький ребенок, пухлый и розовый, как яркий воздушный шарик или плюшевая игрушка. - Ничего особенного, – сказала Алёна, – ребенок как ребенок. - Он не плакал? - Нет. - Ни разу? - Ни разу. - И ты говоришь, что это нормальный ребенок? – спросила Ольга. Сама она родила троих, тогда как у Алены этот был первым. – Может быть, он немой? - Не говори глупости. Иногда он издает всякие звуки. - Звуки? - Ну… Звуки. - Какие звуки? - Обычные звуки. Все дети их издают. - Он агукает? - Нет. Не совсем. Да что ты пристала? Говорю тебе, он совершенно нормальный. - А что врач сказал? Алёна замолчала. Ольга повернулась и посмотрела на нее. - Ты была у врача? - Была. Да, была. - И? - Я ушла до того, как мне что-нибудь сказали. - То есть, у врача ты не была? - Была! Просто, Андрюша не
— К стене! Панырин привычным, отработанным за годы отсидки, движением прижался лбом к стене и широко расставил ноги и руки. Вообще Паныриным он был только по паспорту и в уголовном деле, а так-то многие обитатели 4-й Бичугинской исправительно-трудовой колонии знали его под прозвищем «Жмых». Пока офицер-контролёр с лязгом открывал дверь в камеру, Жмых лениво размышлял о том, что только обвык он на предыдущей хате, как снова подняли его под вечер с вещами и отправили в новые места. Не любил он переезды из одной камеры в другую. Во время этого, нового тюремного срока ему пришлось сменить две «хаты». Теперь его ждала третья, и он не знал, с кем придётся делить стол и дом в ближайшие месяцы. Всякие сокамерники могут попасться. — Входите! Жмых поднял с пола спортивную сумку с пожитками и вошёл в камеру. Как и десятки раз до этого, его нос первым оценил новое место. Пахло привычными ароматами
Игорь проснулся от холода. Тело ломило, виски пульсировали болью. С недовольным стоном он сел на кровати, растирая лоб. - Лиза, ты что, окно открыла? – спросил Игорь. Жена не отвечала. Игорь встал с кровати и направился в сторону окна, покачиваясь и вытягивая руку в темноту. Наконец он схватил штору и потянул ее в сторону. Ночь была темной. Маленький грязный двор освещался единственным фонарем. Света хватало только на то, чтобы увидеть стены соседних высоток и щербатые окна пятиэтажки-близнеца напротив. Лампочка фонаря издавала противное гудение. Окна были закрыты, но Игорь сразу же обнаружил причину холода – отопление отключили. Выругавшись про себя, Игорь дотянулся до мобильного телефона, желая включить фонарик. Телефонные часы, несмотря на ночную темноту, показывали половину десятого утра. - Прекрасно… - пробормотал он, - еще и телефон сбоит. Обернувшись, он обнаружил, что постель
Запах раннего летнего утра стелился над заброшенной дорогой ароматом трав, деревьев, росы, тумана и еще чего-то такого трудноопределимого, что ясно дает понять, что наступает именно летнее утро, а не какое-нибудь другое. Я стоял у перекрестка дорог в давным-давно заброшенном городе и старался не отвлекаться на посторонние мысли. Не люблю перекрестки. Почему-то именно в таких местах больше всего концентрация всяческого «хлама». Люди восприимчивые могут заметить, что если смотреть не прямо, а краем глаза, можно заметить много интересного и в простых, живых городах. Мне хуже. Я могу погружаться туда полностью. Но вот такие вот перекрестки в заброшенных местах, некогда принадлежавших людям… Вдох-выдох, воздух вокруг привычно пошел рябью, и когда она рассеялась, мир вокруг стал темнее. Зато вокруг, словно собираясь из воздуха, стали появляться «иные». Когтистые, шерстистые, клыкастые,
Ленка торопливо помогает мне снять пальто, руки трясутся, взгляд мечется по сторонам. Последний раз я видела ее такой в прошлом году перед экзаменом по сопромату — точно так же была похожа на щенка чихуахуа, разве что не скулила. Экзамен, она, кстати, завалила, после чего долго мучилась с пересдачей. Стряхнув с ног туфли, следую за Ленкой в кухню. Нос улавливает аромат крепкого чая со смородиной, вечер за окном стучит каплями дождя по стеклу. — Ты расскажешь уже или нет? — спрашиваю. Минут сорок назад она позвонила, чтобы выдохнуть «приходи» и тут же бросить трубку. Я ни на секунду не выпустила телефон из рук, пока собиралась и ехала в такси, но так и не дождалась никаких уточнений. Для Ленки это типично: любую мелочь она возводит в статус большого секрета из тех, что можно обсуждать только с глазу на глаз. Усевшись за стол, гляжу максимально красноречиво, когда она пододвигает ко мне
На Таганскую Кольцевую я перешел в привычном потоке беспокойных людей. Не час пик, конечно, но для Москвы полдесятого вечера – это еще не ночь. Легко побаливали виски, как всегда бывало к концу рабочей смены. Осталось всего несколько вагонов, потом быстро домой и под душ, смывать налипшую за день безнадежную душевную грязь. В закружившемся вихре сухого теплого ветра прогрохотал состав. Открылись двери, я поспешил первым, протиснулся между двух девочек-красавиц, одетых в короткие юбчонки и легкие курточки. Снял рюкзак, чтобы не мешал. «Следующая станция - Курская» Я двинулся в центр вагона, ухватился рукой за поручень, споткнулся о чью-то ногу, зацепил кого-то плечом, буркнул извинения, остановился лицом к окну, за которым мелькала неровная чернота с редкими вкраплениями желтых пятнышек. Люди вокруг сидели, читали, дремали, слушали музыку. Все, как обычно. Люблю умиротворение вечернего
Конец шестидесятых - это время, когда люди не закрывали дверей. Так и жили нараспашку. Не знаю, как в других городах, но в нашем точно. Закрытый порт, много военных моряков, чужих нет, транзитников нет... Сейчас это трудно себе представить. И вот, значит, летний день где-то на просторах полумифических этих шестидесятых, маме пятнадцать лет. Она гуляет. Находит в каком-то дворике старые качели, накатавшись, идет дальше. И замечает, что в фарватере у нее движутся два парня. Такое чувство, что идут за ней, и прицепились после этих качелей. Может, познакомиться хотят? Тогда уличные знакомства еще были относительно нормальной практикой. А мама красивая. Но странно то, что сначала пришло чувство опасности, почти страх, необъяснимый, внезапный, холодком обдающий... и только потом она определила причину. Вычислила методом исключения: никого вокруг. Только два парня не спеша идут по летней
За окном снова громыхнуло. Небо прочертила ослепительно-белая вспышка молнии. Гроза, начавшаяся вечером, не только не унималась, а как казалось Ангелине Сергеевне, напротив, набирала силу. Подойдя к окну, пожилая женщина какое-то время тревожно смотрела вниз, на блестящую от воды, казавшуюся при свете фонарей совсем черной, дорогу. Знакомая машина все не появлялась... Постояв минуту, Ангелина неохотно задернула шторы и неторопливо направилась в кухню. Пока закипал старенький чайник, замесила тесто для блинов. Руки выполняли привычную работу, но в сердце прочно засела тревога. Что-то должно было случиться этой ночью, Ангелина знала наверняка. Ни разу за всю жизнь этот внутренний компас не подвел ее. Если бы только Димка не уехал сегодня... но разве его удержишь дома хотя бы на день! Оно, конечно и понятно - взрослый парень, на прошлой неделе уже восемнадцать исполнилось. Разумеется,
С Андреем Иванычем Садовым мы знакомы давно, они с моим отцом с детства дружили, жили в соседних подъездах, и наш переезд в другой конец города не помешал – их посиделки за крепким чаем стали нечастыми, но от того не менее душевными. На мой взгляд, Садов был необычным для врача трезвенником, я неслучайно упомянул именно чай, говоря об их с отцом встречах. Необычным, если учесть его специфику – Андрей Иваныч много лет работал патологоанатомом в областной больнице, а медики его профиля, согласно стереотипу, являются одними из наиболее ярых любителей огненной воды. Так вот этот крупный мужчина с проницательными и усталыми глазами никогда на моей памяти не позволял себе ничего крепче чёрного кофе и чая, по его словам, ясность ума и аккуратность в любом деле важнее всего. Тем удивительнее для меня его непоколебимая убеждённость в существовании недоступных человеческому разуму вещей, но
В темноте кое-что шевелитсяЭто не слежка. KRIPER.NET использует только необходимые cookies для авторизации, сохранения сессии и работы функций сайта. Рекламных трекеров и аналитики нет.Зачем это нужно