— Нет!!! Не двигайся, стой на месте! — услышал Николай истошный крик за спиной. Николай оглянулся и увидел, что в помещении никого нет. Николай хотел заглянуть под стол, но его снова остановил пронзительный вопль. — Не шевелись! — и в этот момент Николай заметил, как вздрогнуло круглое резиновое пузо аудиоколонки, стоящей на полу у стены. — Пожалуйста, не двигайся! — раздался другой, более спокойный голос из второй колонки. Николай на всякий случай замер на месте и недоуменно провел взглядом по тянущимся от колонок проводам. Взгляд уперся в лежащие на полу голые штекеры — колонки не были подключены. Хотя Николай и так прекрасно помнил, что достал их из упаковки пару минут назад и еще не успел подсоединить. Сегодня было воскресенье, и Николай сам привез эти новые колонки из магазина, чтобы сделать сотрудникам сюрприз, обеспечив их возможностью слушать приятную музыку во время работы.

"Кто там в плаще гуляет пёстром, Сверля прохожих взглядом острым, На чёрной дудочке свистя?.. Господь, спаси моё дитя!" Большая в Гамельне тревога. Крыс развелось там страсть как много, Уже в домах не счесть утрат - Перепугался магистрат. И вдруг волшебник - плут отпетый - Явился, в пёстрый плащ одетый, На дивной дудке марш сыграл И прямо в Везер крыс согнал. Закончен труд у магистрата. Спросил волшебник: "Где ж оплата?" А те юлят и так и сяк: "За что ж платить-то? За пустяк? Велик ли труд - игра на дудке? Не колдовские ль это шутки? Ступай-ка прочь без лишних слов!" И хлопнул дверью крысолов. Меж тем, от крыс освобождённый, Ликует город возрождённый, В соборах - Господу Хвала! - Весь день гудят колокола! Пир взрослым, детворе забава... Но вдруг у северной заставы Вновь появился чудодей, Сыграл на дудочке своей... И в тот же миг на звуки эти Из всех домов

— Расскажите, Иван Иваныч, что-нибудь страшное! Иван Иваныч покрутил ус, кашлянул, причмокнул губами и, придвинувшись к барышням, начал: — Рассказ мой начинается, как начинаются вообще все лучшие русские сказания: был я, признаться, выпивши… Встречал я новый год у одного своего старинного приятеля и нализался, как сорок тысяч братьев. В свое оправдание должен я сказать, что напился я вовсе не с радости. Радоваться такой чепухе, как новый год, по моему мнению, нелепо и недостойно человеческого разума. Новый год такая же дрянь, как и старый, с тою только разницею, что старый год был плох, а новый всегда бывает хуже… По-моему, при встрече нового года нужно не радоваться, а страдать, плакать, покушаться на самоубийство. Не надо забывать, что чем новее год, тем ближе к смерти, тем обширнее плешь, извилистее морщины, старее жена, больше ребят, меньше денег… Итак, напился я с горя… Когда я

В 1906 году, в городе Ярославле, при храме Зачатия праведной Анны служил пономарём Медведев Ксенофонт Ананиевич. Семерых своих детей кормил тем, что читал Псалтирь над покойниками. Голосом он обладал сильным, читал складно, поговаривали, даже лучше соборного протодьякона, и, главное, знал и соблюдал обычаи, которые выпускники семинариев и какадемий называли погаными, так что читать приходилось много, и дети не голодали. Как всякий пономарь Ксенофонт Ананиевич был не дурак выпить, что, впрочем, не только не мешало делу, но, как он сам утверждал, оказывало благодатное воздействие. Выпьет четуфку самогона, закусит луковицей и в церкву на всю ночь, покойникам Псалмы петь. А время было такое, трудное было время, революционеры всякие в Ярославле завелись да нехристи, которые в Бога не верили, Владычицу нашу Богородицу не чтили и над иконами смеялись. Среди таких был и Колька, Нифонтов сын,

Мой девятый день рождения был самым лучшим. Я получил набор трансформеров с Бамблби и Мегатроном, офигенно крутой торт в виде Оптимуса Прайма, который испекла моя мама, и пару раций. Отец сказал, что он играл с этими рациями, когда был маленьким. – Иногда, сынок, – говорил он, похлопывая меня по плечу, – старые игрушки самые лучшие. Ты не поверишь, сколько удовольствия я получил с ними, когда был ребёнком, и теперь, я хочу, чтобы ты тоже. Поначалу я не знал, что и думать о рациях, но всё разрешилось само собой. У папы всегда была с собой одна рация, у меня другая, и мы переговаривались между собой, как будто мы Автоботы на секретном задании. – Бамблби, это Оптимус, – он говорил мне. Мой папа и так изображал офигенный голос Оптимуса Прайма, а пощёлкивание рации делало его ещё лучше. – Я думаю, что Десептиконы планируют нападение на кухню, они хотят украсть твой обед. Я изобразил вздох

Никогда не считал себя особенно впечатлительным. Думал, что напугать меня может только что-то по-настоящему необычное. Неподкупный инспектор или чудище с рогами. Оказалось, довести до кондрашки может и живущий по соседству дед Михаил. - Как поживаешь, сосед? - послышалось знакомое покашливание. Душа моя в один миг рухнула куда-то ниже пяток и совсем не спешила возвращаться на прежнее место. Пройдя мысленно через три инфаркта и два инсульта я всё же справился с охватившим меня параличом и повернувшись отвечал с трудом ворочая языком. - Нормально. Он стоял возле калитки, во всегдашнем своём неопределённого цвета обмундировании, давно уже потерявшем всякие цвета и фасоны. Переминался с ноги на ноги, не решаясь войти без приглашения. Он обычно приходил стрелять на бутылку, отчего и чувствовал себя каждый раз неудобно. К тому же Светка моя не любила дядю Мишу и смотрела на него так, будто

Отводил недавно ребёнка в школу на первое сентября. На линейке у меня было время вспомнить о детстве, поскольку, когда я пытался незаметно достать телефон под монотонный бубнеж директрисы, ловил на себе укорительный взгляд жены. Вообще дети — довольно циничные существа. Месяц назад обнаружил у подъезда кошку с раздавленной головой. По сплетням бабок понял, что это был соседский мальчишка, который «просто хотел посмотреть, что у кошечки в голове». Мерзкое зрелище. В моём юношестве если и находились такие дебилоиды, то они ограничивались лишь подрывом хвоста бедного животного большой, привязанной к нему петардой. Разумеется, и то, и то отвратительно, но если выбирать из двух зол меньшее… Но я ушёл от темы. Сейчас я напишу кое-что, что хотел бы забыть. Заранее предупрежу — не надо пытаться меня найти: всё равно не получится. Я какое-то время работал кое-кем и цифровые следы заметать умею.

Молчание - золото. Пословица Знаешь, я об этом ещё никому не рассказывал. И тебе бы не стал, если бы того... если бы не одно обстоятельство, в общем. Удачно мы с тобой столкнулись сегодня. Только налей мне ещё. Э, не жалей. Ну да, полный. Да не суй ты мне помидорину эту, я не обедать собираюсь. Я, пока не нажрусь в хлам, вообще говорить не могу, а тем более - говорить долго. А вот тебе - не надо. Тебе надо выслушать и понять, это лучше на трезвую голову. Хоть относительно. Что, скажешь - больной, да? Со справочкой, как говорится? Да ещё и пьяный бред несу? Небось, думаешь, сейчас буду тебе изливать, как страдал, когда они умирали? Ну, положим, страдал... но не о том речь. Дело вообще не в том, что я там переживал, дело в том, что я видел. Понимаешь? Ладно. Я, значит, видел. И первый раз увидел лет в шесть. Да, до школы ещё. Не знаю, что там другая мелюзга запоминает из своего золотого

Всё просто. Если не терять бдительность и не забывать про правила, то их достаточно легко соблюдать, ничего невозможного в этом нет. Хуже становится лишь к вечеру, когда усталость за день даёт о себе знать, или когда тебя отвлекают другие люди. Вот тогда страйки начинают сыпаться один за другим. Страйк — это предупреждение за нарушение правил. Ну, знаете, как на каналах в «YouTube». Только там перед тем, как отправиться в бан, у канала есть право на три страйка, а у меня — целых десять. Это лимит на один день. Ещё ни разу не случалось, чтобы я превысил это ограничение. Да, бывало, что я опасно приближался к пределу и зарабатывал за день семь и восемь страйков, но не больше. Если дело дойдёт до восьмого страйка, лучше сразу отправиться на кровать и завершить день. Но даже лёжа в тёплой постели, нельзя совсем уж расслабляться. Вот, например, сегодня утром я проснулся по звонку будильника.

Ольга выглядела вполне прилично, не смотря на полное отсутствие косметики. Можно сказать, была хорошенькой. И не скажешь, что в остром женском отделении лежит. Если смотреть исключительно на лицо, разумеется. И не читать истории болезни. И не говорить с лечащим врачом Оленьки - именно так ласково её и называл Егор Андреевич. Не удивительно, особенно если учитывать ангельскую наружность девушки. Золотистые вьющиеся волосы (тёмные корни уже видны, голова немытая, три злорадных "ха-ха"), огромные синие глаза (в обрамлении не менее синих кругов). Жалости я к ней не испытывала. Что поделаешь - издержки профессии. Психолог - это, конечно, не врач-психиатр. Но поработай пять лет в остром отделении - всякая жалость отвалится. А если вдруг не отвалится - сам ляжешь "отдыхать", притом надолго. "Кукушка" у Оленьки, судя по всему, "поехала" на фоне нагрузок в