Сколотые лица гипсовых статуй безразлично пялились на лишенный растительности пятачок земли. Казалось, что-то выдавило отсюда любую жизнь — насекомых, мох, птиц и травы. Окровавленные руки слепо шарили по потрескавшейся почве, будто что-то искали. Наткнувшись на влажную, еще теплую, кашу, пальцы панически отдернулись. Раздался вскрик, человек с выколотыми глазами потерял равновесие и упал на спину, ударившись головой о каменный постамент одной из статуй. Даже будь он зрячим, все равно не смог бы определить, кого изображает изваяние — то ли пионера, то ли кого-то из вождей давно ушедшей эпохи. И это было неважно. Никогда эта земля не пустовала. Раньше здесь торчали из почвы пальцами похороненного заживо великана серые, потрескавшиеся мегалиты, а еще раньше — высились кривыми стволами тысячелетние высохшие добела сосны. Двенадцать по кругу — ориентир, предостережение или барьер — теперь

Вывеска придорожного мотеля ярко горела в ночи, притягивая случайных мотыльков и случайных путников. «Вялый огурец, - Мэтт прочитал название мотеля, недоуменно вскинув белесые брови, - кто же придумал такое название?». Однако, это был единственный ночлег на сотни миль вокруг, и выбирать особенно не приходилось. Мужчина оставил свою машину на стоянке, и, громко хлопнув заедающей дверцей, пошел к возвышающейся в темноте постройке, скрывающейся за пеленой дождя. Когда Мэтт добрался до двери в холл, на нем не осталось ни одной сухой нитки. На ресепшене его встретил, как и полагается в таких заведениях, полупьяный старик потрепанного вида, типичный американский деревенщина. Он окинул взглядом новоприбывшего и, сплюнув прямо на дощатый пол, протянул скрипучим голосом: - Мест нет! - Но… - Нет мест! Мэтт обернулся, посмотрев в окно, на стоящую стеной пелену дождя. Ехать куда-либо в другое место

Это длинная история, но ничего подобного вы не слышали. Это история об одном месте в горах: месте, где происходят плохие вещи. Вы можете думать, что и так знаете о плохих вещах, можете решить, что уже постигли их все, но это не так. Потому, что истина хуже, чем монстры или люди. Когда мне сказали, что мы переезжаем в какой-то маленький городок в Озарксе, я поначалу расстроился. Я помню, как смотрел в тарелку, а моя сестра закатывала истерику, которая вряд ли была к лицу четырнадцатилетней отличнице. Она плакала, умоляла, и, наконец, ругала родителей. Она швырнула тарелкой в отца и заявила, что это все его вина. Мама велела Уитни успокоиться, но та в бешенстве умчалась, хлопая каждой дверью по пути в свою комнату. Втайне я точно так же винил папу. До меня тоже дошли слухи: мой папа сделал что-то не так, что-то плохое, и департамент шерифа перевел его в провинциальный округ, чтоб

Я бережно храню воспоминания о том времени, когда все еще было очень хорошо. Буквально пара месяцев, даже, наверное, чуть меньше. Наверное, звучит банально и наивно, но я бы очень хотел снова пережить это. Мой город – дыра. Не то, чтобы маленький, но и не большой. Люди отсюда стараются уезжать. Пара районов. Повсюду валяется мусор вместе с бычками сигарет. Понятия не имею, почему люди не доходят до мусорки. Тут холодно всегда. Даже летом температура воздуха редко повышается до 15 градусов выше нуля. Люди хмурые постоянно. Увидев человека, идущего по улице даже с небольшой улыбкой, они смотрят на него брезгливо, готовые вызвать санитаров, или полицейский наряд. Возможно, эти люди и улыбаются, но только в кругу знакомых и точно редко. Здесь редко что-то происходит. Пожалуй, самым ярким событием в нашем городе за лет двадцать было то, как один пацан, лет 15 решил выйти из френдзоны своей

Колеса дробно перестукивали, вагон покачивался, пробираясь вслед за локомотивом через туманную пелену. Мне было тепло, но из-за окна явственно несло холодом. В тумане проносились неясные тени деревьев и кустов, где-то вдалеке проглядывал, словно остов морского чудовища, силуэт деревни. Гудок взвыл протяжно и дико, визг тормозящего поезда гулко повис во мгле. Мимо меня к выходу продвинулась проводница, открыла дверь, откинула лестницу. - Солорьево! - словно копируя гудок, крикнула женщина, но никто кроме меня сходить не собирался. - Куда ж ты, в такую рань-то? - участливо поинтересовалась она, когда я уже спустился на проросший сорняками песок станции. - К деду, крышу чинить, - как-то односложно прозвучал мой ответ. На этом разговор сам собой завял, поезд тронулся, и я остался один под агонизирующим фонарем в молочной мгле. *** Трава скользила под ногами, ветки били по лицу, но тропинка

Бросив монету в щель автомата, Андрей набрал номер. После пятого гудка мембрана щелкнула. – Здравствуйте, вы позвонили в квартиру Ивана Вербицкого, – произнёс мужской голос. – К сожалению, сейчас дома никого нет, но вы можете оставить сообщение после звукового... Повесив трубку на место, Андрей вышел из будки и бодро зашагал в сторону зелёной пятиэтажки на той стороне улицы. Никого дома. Пока всё шло, как по маслу. Он наблюдал за этой квартирой уже неделю – с тех пор, как приметил ежедневно проносящийся по тесной улице новенький красный «Мерседес». Андрей проследил за его маршрутом и увидел, как человек в дорогом сером костюме ставит машину в один из гаражей неподалёку и входит в пятиэтажку. Это показалось ему кощунством – ставить такую красавицу в хлипкий жестяной гаражик! Удивительно, что местные молодчики ещё не вышли на лакомый кусочек. Будет утро, и владелец застанет лишь

Не хочу читать мораль. Да и не в том возрасте я ещё, чтобы заниматься нравоучениями. Но всё же поделюсь своими размышлениями по поводу, так называемой, силы слова. Часто многие сорят словами, совершенно не задумываясь о возможных последствиях. То, что заключено в словах (особенно старорусского языка) и их словосочетаниях может нести как великое добро, так и неумолимое зло. Недаром до сих пор, в век подвижек и медицинских реформ, к бабкам-знахаркам, врачующим словом, выстраиваются длинные очереди болезных, страждущих исцеления. Наверное, если б от «бабок» совсем не было толку, такое бы не происходило. Расскажу о случае с моим товарищем. Как раз на эту тему. С Костей я познакомился лет семь-восемь тому назад. Заочно. На одном из литературных сайтов. Мы оба сочиняли стихи. И оба, в основном, юмористические. В отличие от «творчества» большинства самостийных поэтов, в Костиных шуточных

О событиях, описанных в этом рассказе, мне поведал Виктор, когда мы были ещё мало знакомы. Обстоятельства сложились так, что у нас оказалось тогда достаточно времени для неторопливого общения, да к тому же тема для беседы для обоих оказалась интересная – лес. Я – охотник и грибник, он – турист, но не по Турциям и Кипрам, а по лесам уральским, сибирским и дальневосточным. Случай, о котором он рассказал мне, а я вам, может показаться неправдоподобным, но уверяю, пересказываю, ничего не добавив, разве только чуточку красок капнув. …О том, что у него уже четвёртая стадия килы поджелудки, Виктор узнал после очередного сеанса томографии, через полгода после первых признаков недомогания. До этого медицина ставила диагноз «панкреатит» и упорно не желала слушать никаких доводов, да и результаты многочисленных УЗИ, ФГС и томографий ничего другого не показывали. Парень уже месяца два сидел на

Аннотация: В темноте Леса, что вырос на месте давней колдовской бойни, легко потеряться даже опытному ходоку за хламом. Или двум ходокам. Сегодня очередь Долли искать заблудившихся, и она найдёт их — живыми или мёртвыми. Вот бы ещё отличить их одного от другого.. Долли очень хотелось положить голову на плаху. Сделать шаг к этому круглому камню, тёмному от потёков крови. Опуститься на колени. Обнять руками его шершавую глыбу и прижаться щекой к чуть косо срезанной верхушке. Она так устала… Долли тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли. В Лесу в голову всегда лезло не пойми что, но здесь особенно. Долли знала, что если задержаться тут ещё, то желание положить на плаху голову или хотя бы руку станет неодолимым. Топора нигде не было, эта плаха никогда не знала топора. Говорят, когда-то она называлась Плахой Генриха. По имени ходока, нашедшего её и погибшего на глазах напарника. Кровь,

Вы когда-нибудь задумывались над тем, что возможно мы не одни населяем окружающий нас мир. Я сейчас говорю не о животных и насекомых, а о существах, обладающих интеллектом, сопоставимым с нашим или превосходящим его. Эти существа, будучи недоступными для наших органов чувств, незримо и властно вмешиваются в ход нашей истории. Человеку, который родился и вырос в СССР, такие мысли были чуждыми. Нам с детства внушали, что подобное “мракобесие” является преградой на пути к счастливому коммунистическому будущему. Естественно, я, как убежденный материалист, думал точно так же. Но жизнь - довольно сложная штука. И однажды мне довелось убедиться в том, что совсем рядом с нами обитают очень коварные сущности, которые совершенно не питают нежных чувств к человеку. Выпало мне в своей советско-комсомольской молодости послужить Отечеству. Служить пришлось смотрителем маяка, который располагался на