Эта история не является плодом моих фантазий. Возможно, она покажется Вам не страшной, скорее загадочной и местами тоскливой. И тем не менее, вот она… Когда я была маленькой, каждое лето родители сплавляли меня к бабушке в славный город Ярославль (ты узнаешь его из тысячи. Закадровый смех). Я любила проводить это время с горячо любимой бабушкой, которая пекла умопомрачительные пироги и ватрушечки, холила и лелеяла свою упитанную не по годам внучку, рассказывала интересные истории из своей жизни. Крохотулечная преамбула: моя бабушка отдала большую часть своей жизни работе на железной дороге, сменив кучу не особо прибыльных должностей: стрелочница, путевой обходчик, машинист круга…всех и не вспомнить. Соответственно, историй про поезда у нее было предостаточно. А меня эти истории завораживали. Я очень любила поезда и все, что с ними связано. Бабушка часто водила меня на железную дорогу,

Выезд на плэнер Ирина наметила на конец октября. Собиралась она туда за вдохновением. Петр Иваныч, обучающий студентов её курса технике рисования, поставил перед ними непростую задачу – создать художественный образ осени, нарисовав её портрет. Следовало представить своё, особое видение осени, воплощённое в женском образе. Иркины однокурсники с энтузиазмом откликнулись на задание. Многие из них довольно быстро представили на суд преподавателя работы, из которых можно было составить целую галерею портретов рыжеволосых красавиц на любой вкус. Ребята с удовольствием знакомились с рисунками конкурентов, обсуждали моделей и даже затеяли спор – у кого из них получилась самая красивая осень. На Ирину же творческие экзерсисы сокурсников не произвели никакого впечатления. Она скептически рассматривала портреты изображённых в заученных позах разноплановых героинь. И озорные цветущие толстушки, и

-Маргарита Сергеевна, я надеюсь, Вы меня поймете правильно. Я ни в коем случае не пытаюсь Вас отговорить, это все-таки ребенок, и она тоже заслуживает счастливую семью, но… Пожилая женщина растерянно крутанула на месте чашку с давно остывшим черным чаем, побарабанила пальцами по краю стола, нервно тряхнула седыми кудряшками, и, наконец, снова подняла глаза на свою собеседницу – женщину лет тридцати с небольшим, некрасивую, полноватую, с добрым лицом булочницы или поварихи. -Вы же читали ее личное дело. Вы понимаете, что без профильного образования совместная жизнь с таким, - при слове «таким» Тамара Васильевна, работница службы опеки, внушительно похлопала по толстой папке, лежащей на краю стола, - ребенком превратится в тяжелое испытание и для Вас, и для нее. -Послушайте, Тамара Васильевна, - отозвалась посетительница, стараясь не давать волю дрожи в голосе – ей не хотелось, чтобы эта

Из книги Андрея Буровского «Сибирская жуть»: ------ Эту историю рассказал мне старый геолог, Богдан Секацкий, работавший в Красноярском крае бог знает сколько времени, с начала тридцатых годов. Живая легенда, опытный и мудрый человек, он вызывал уважение всех, кто приближался к нему. Имя я, конечно, изменил, тем более, что Секацкий уже несколько лет пребывает в другом мире. Всякий, кто знаком с миром красноярской геологии, конечно, легко поймет, кого я имел в виду, но называть этого умного, ироничного и приятного человека настоящим именем не хочется. А история эта произошла с Секацким где-то перед самой войной, в эпоху Великой экспедиции, когда перед геологами ставились задачи простые и ясные: любой ценой открывать месторождения. Как работать, где, за счет чего — неважно. Сколько людей погибнет и потеряет здоровье — тоже неважно, а важно только находить и разрабатывать. В те годы

Советский союз, середина восьмидесятых, небольшой городок Ильичевск где-то в медвежьем уголке необъятной страны. Груженые авоськами, мы с Петрушей срезаем дорогу к автобусной остановке. Путь лежит через пустырь. На краю пустыря у подножия многолетних высоченных тополей горько плачет мальчик лет пяти. Сердобольный Петруша немедленно направляется к источнику громких рыданий и, опустив на землю тяжелые сумки, наклоняется к горемыке: - И кто это тут ревет на весь город? Кто тебя обидел? В сложенных книжечкой ручках малец демонстрирует Петруше окровавленный трупик птички и, захлебываясь слезами, кратко излагает суть трагедии: - Онииии...убилиии!!! - тычет он пальцем в стайку подростков с самодельными рогатками, которые стояли в стороне и посмеивались над рыдающим пацаненком. Петруша перевел взгляд на банду юных хулиганов, и на его немного детском лице, выдававшем синдром Дауна, проступили

Припадочная Матрена уже в феврале знала, что в июне начнется война. Так и сказала всем собравшимся у сельмага, что двадцать второго числа, под самое утро, станут немецкие бомбы на людей падать, а по земле, будто беременные паучихи, поползут железные чушки с белыми крестами. Мужики помрачнели: Матрена зря слова не скажет. Что бы там в газетах ни писали, но раз припадочная сказала, значит, все по ейному и выйдет. Так все и вышло. Ходили потом к припадочной Матрене и мужики, и бабы, спрашивали, когда война кончится, да что со всеми будет. Только молчала Матрена, лишь глазами кривыми страшно крутила да зубами скрипела, будто совсем ей худо было. Одному Коле Жухову слово сказала, хоть и не просил он ее об этом. — Уйдешь, Коля, на войну, когда жена тебе двойню родит. Сам на войне не умрешь, но их всех потеряешь… Крепко вцепилась припадочная в Колю, как ни старался он ее стряхнуть, а она все

Стелс весело и бойко вёз его по наклонному шоссе. Новенькие резиновые покрышки приятно пружинили, блестящие спицы и крылья сверкали на солнце, изогнутый руль, пять скоростей передач. Когда Санька крутил педали своего Стелса, было ощущение, что он летит, а не едет. Десна-2, доставшаяся ему от брата, была чуть погнутой, её камеры были заклеены в нескольких местах, крылья выкрашены серой краской, тормозов на руле не было. Старьё. Мишка очень любил свой велосипед, сам его красил и сам заклеивал дырявые камеры: вырезал из резины кружочки и клеил их разведённым в баночке клеем, ну и вонял же он. Санька, в отличие от брата, был криворук, зато обожал скорость. Любил резко заворачивать перед ямой с бурьяном, которой оканчивалась их покатая дорога возле дома, в самый последний момент, избегая падения. Любил съезжать с горы, ведущей к реке. Любил ездить по каменной насыпи, сильно буксируя на

- Так кем, говоришь, ты был при жизни? – клерк с хитрющими глазами оторвался от экрана компьютера и ехидно смотрел на меня поверх очков. - Профессором философии на факультете философии, - в который раз устало ответил я, раздражаясь на «тыканье». – Почему моя специальность вызывает так много вопросов? - Потому что философов у нас тут много, считай каждый первый – всех тянет поразмышлять о смысле жизни после её завершения. И всех надо трудоустроить сообразно интересам и навыкам, чтоб без дела не болтались и приносили пользу. Я молчал. Клерк откинулся на спинку кресла и продолжил: - Может, в Департамент контактов тебя отправить? Будешь общаться с медиумами на философские темы? Он пошевелил мышкой и протянул: - Нееет, туда не получится. Все вакансии заняты, и даже планируется сокращение. И то верно, спиритизм нынче не в моде. Может, в Департамент пакостей? Тоже нет, ну какой из тебя

Синева ночи спускалась быстро – как всегда бывает на исходе лета. Олег докурил, и ещё немного постоял, вдыхая свежую прохладу, прислушиваясь к извечному стрёкоту кузнечиков в высокой траве. Свежий ветерок мягко касался лица. «Время ещё есть. Я успею» Потом он поднялся к сыну, ухитряясь идти бесшумно в звенящей тишине комнат. Маленький Славик, как обычно, натянул одеяло до подбородка и с любопытством смотрел карими глазами. Олег погладил мальчика по светлому ёжику волос и улыбнулся. - Ну что, время для сказок? Славик не выдержал – сбросил одеяло и радостно подпрыгнул на кровати. - Конечно, конечно! Олег знал этот ритуал, обычай тихих вечеров. Знал, как будет капризничать малыш, безжалостно бракуя каноничные «жили-были» и робкие переделки полузабытых мультфильмов. Он знал, что ждёт сын, ради чего так долго не засыпает каждый вечер – пока отец пропадает там, в темноте двора. Старая сказка

Мне было всего 10 лет, когда прадеда Фёдора сбил насмерть грузовик. Фёдор был увлекающимся человеком. Совершал непредсказуемые поступки. Ему как будто захотелось погонять голубей на проезжей части. Дедовская смерть, быстрая и неловкая, произошла у меня на глазах. В тот осенний день мы гуляли по Старому Арбату. Я всегда называл Фёдора дедом, потому что настоящий мой дед, Максим Фёдорович, погиб задолго до смерти своего отца и до моего рождения. Да и странным это казалось, называть живого человека в лицо прадедом. Мы шли вдвоём, и дед рассказывал о себе. За 90 лет у него скопилось много историй, в которых он находился на краю гибели, но по счастливой или глупой случайности выжил. Например, в 17 лет он должен был удавиться петлёй, в которую полез из-за бабы. Но хлипкий потолок барака попросту не выдержал его веса. Доски взвыли и с хрустом обломились на голову молодого деда. — Валяюсь весь