Поступила пожилая женщина, ориентировочно в полночь. Доставили нам её привычным способом — труповозкой (буханка такая). За неё специалисты принялись не сразу. Как сказали: «Пусть пока согреется». Ну да ладно, пусть «греется». Тут мне как раз надо было отгружать очередную партию тел в машину, и как-то я так забегался, что вспомнил про бабку лишь через пару часов. На это вскрытие мне пришлось напрашиваться, потому что случай, очевидно, был штатным. Таких сотни. На деле, бабка скончалась во сне. Тупо от старости. С кем не бывает? Бабка оказалась цыганкой. Это было очевидно и по ФИО её, и по тому, как она была одета, и по фенотипическим признакам (внешний вид по генотипу). Она была полностью чёрная, то есть волосы, глаза и брови были чёрными. На удивление, ногти тоже были чёрными, но не были покрыты лаком. Она не была седой, хотя ей было где-то 96-100 лет. Точно не помню. Так вот, первичный

Ира лежала за кустом, вжавшись в мох. Ей хотелось стать незаметной, слиться с болотной грязью, закопаться туда по ноздри. И ещё чтобы сердце стучало тише. Немцы бродили между деревьями. Их головы были опущены и, казалось, они что-то высматривают в подлеске. Несмотря на отсутствие глаз в глазницах видели немцы прекрасно. Трое подростков, отправившихся на места боёв Великой Отечественной, убедились в этом на собственном опыте. Ира осторожно глянула направо и зажала рот ладошкой. На сосне висел труп Тиньки. Немцы насадили Тиньку на сук. Будучи схвачен, Тинька сначала орал «Хайль Гитлер!» и ещё какие-то слова на немецком, похожие на заклинания, а потом просто кричал и, видимо, пытался вырваться. Но всё это быстро сменилось воплем, перешедшим в стон. Ира догадывалась, что ничего хорошего с Тинькой не произошло, но видеть — это совсем другое. Мёртвый Тинька был похож на марионетку, небрежно

От пустого, от дурного, от наносного, от недоброго, от слова сказанного в худой час завязь завяжется иная, не человеческая и не скотья, да и в хоромину сядет как у себя дома. * * * — ... Мама, а в той комнате когда-то, говорят, был повешенный... — Молчи сынок, то всё бабские сказки... Засыпай быстрее. — Мама, а ты слышишь, что в той комнате кто-то ходит... — То мыши шуршат, засыпай быстрее. — Мама, а дверь приоткрылась в ту комнату... — То сквозняк дверь открыл. — Мама, а кто таким глазом жёлтым на нас смотрит?.. — Сынок, то месяц в окно комнаты светит. — Мама, а почему... — Спи уже! Не то горло перережу! * * * — Ну здравствуй, милый... Погоди, дай хоть верёвку на шее твоей распутаю. Да погоди целоваться, нетерпеливый какой — язык высунул, ровно пёс в жару! — Мама! * * * Теперь их там трое живёт каждую ночку. Днём не живут, а ночью живут... А если хочешь их видеть — туда в полночь

«Тянутся к высоте Люди большой души. Не забывайте тех, Кто не пришел с вершин». А. Букреев. Палатки желтели в предрассветной темноте. Морозно. Второй лагерь. Ночевка. Восхожденцы акклиматизируются. Снаружи почти никого. Только одна альпинистка в красно-черном комбинезоне сидит поодаль от лагеря, прямо на снегу. Пряча в ладонях клочок испещренной детскими каракулями бумаги, она при свете луны читает письмо. Он знал, что она перечитывает его уже не раз. Подошедший к девушке мужчина был одет как-то странно для альпиниста. Его брезентовая штормовка казалась непригодной для здешних морозов. Но он даже не ежился. Знающие люди сказали бы, что это, скорее всего, один из тех сумасшедших экстремалов, взявших за моду восходить в одежде и со снаряжением прошлого века. В целом же мужчина производил приятное впечатление. Черты лица мужественные, спортивно сложен. Большинство собравшихся в лагере

— Христо, бездельник, чтоб тебе повылазило! Ты почистил рыбу? Нет?! Я разве просила тебя полировать чешую или менять седла, я велела просто почистить рыбу! — грозный голос тети Ксаны грохотал как гром, потемневшие глаза сверкали молниями, а сдвинутая набок цветастая косынка и толстые кольца золотых серег придавали ей сходство с пиратом. Рассерженным пиратом, собравшимся кого-нибудь зарубить. Вместо сабли в руке тети Ксаны красовался остро наточенный тесак. — Ты уже считаешь, что старая дама должна вместе со своим радикулитом и слабой спиной сходить на базар, наварить на всех обед и еще переделать твою работу? Могучей спине тети Ксаны позавидовал бы и молотобоец, но Христо решил не возражать. — Сейчас-сейчас, — торопливо зачастил он, отступая от тесака на безопасное расстояние, — туточки ворота облупились, и я… — он продемонстрировал хозяйке банку краски с полузатопленной кистью. — Я

Дом был старый. Должно быть, ему было лет сто: толстые кирпичные стены, высокие — метра три — потолки, паркет — даже в общем коридоре. В таких домах приятно жить — чувствуются простор и объем. Конечно, есть и недочёты, вроде старых труб и неистребимых комаров в подвалах. У этого дома помимо всех его достоинств и недостатков был ещё один минус — совершенно безумная планировка. Вход в мою квартиру располагался в конце отдельного коридора. Причём это была единственная дверь в коридоре вообще — своих соседей я даже не знал в лицо. Подозреваю, что подобное расположение квартиры было обусловлено тем, что дом достраивали по частям, и мои нынешние апартаменты были достроены позже, или ранее обладали отдельным входом. Впрочем, это имеет значение лишь потому, что внутреннее устройство дома я себе представлял слабо — после нескольких поворотов я полностью потерялся в пространстве, и только вид из

Из книги А. Бушкова «НКВД. Война с неведомым»: ------ Сержант застрелил венгра. Всадил в него длинную очередь из ППШ шагов с десяти. Событие было не бог весть какое, не вызвавшее, если честно, ровным счетом никаких эмоций. Сержант воевал давненько, с сорок второго, то есть два с лишним года, и на счету у него было немало вражья — немцы, румыны, уже здесь — парочка венгров, еще до этого, нынешнего. Не безоружного шлепнул, в конце-то концов, и уж безусловно не мирного жителя — венгр был военный, в полной форме, в каске, с автоматом, не цветочки собирать вышел, не прохлаждаться… Наши брали небольшой городок на самой границе с Австрией. Немцы отступали, Венгрию они уже потеряли, и ловить им тут было нечего. Венгры тоже уже выдохлись — но вот местные партийцы еще кое-где пытались сопротивляться. Выскочивший на сержанта мадьяр был как раз партийным, судя по повязке со скрещенными стрелами на

С моей подругой Ольгой мы знакомы с первого сознательного ковыряния в песочнице. Двадцать лет мы жили в одном городе, на одной улице, в одном доме, в одном подъезде и на одном этаже. Она в первой квартире, я — в третьей. А до кучи учились в одном классе одной таллиннской школы. Когда закончили мы школу, Ольга с родителями переехала в другой район. Сначала мы виделись с ней достаточно часто, ну а позже, когда обе уже работали и получали «вышку», времени на такие встречи катастрофически перестало хватать. И всё же, тоскуя жутко, раз в два-три месяца на выходных мы выбирались друг к другу в гости. Иногда договаривались спонтанно в достаточно позднее время — в таком случае оставались в гостях с ночевкой. Чаще Ольга приезжала ко мне, потому как скучала по старым друзьям-подружкам, которые остались по прежнему месту жительства, да и жила я одна, и никто нас в общении не стеснял. Такая

Было у нас в деревне двое парней — дружили шибко, вместе с пеленок, как говорится. Вместе шалили, вместе ремня родительского за проказы отгребали, вместе на дискотеках девушек тискали. Ребята выросли статными, завидными женихами — полдеревни девок за ними бегало. Вместе решили и в армию идти. Вот только вернулся из армии только один — второй погиб от непроизвольного взрыва боеприпасов вместе с танком. Притом вернувшийся очень часто за бутылкой рассказывал одну и ту же историю... Они, еще зеленые танкисты после учебки, попали в одну часть, только в разные экипажи. За полигоном был лесок, о котором местные говорили очень много и плохо. Мол, нехорошее место, старое кладбище для некрещеных и самоубийц. И вот начались учения. Хочешь не хочешь, а танк с его другом был отправлен в лес маскироваться. Танки стоят, ждут, пока пехотники на полигоне отучатся, чтобы потом вступить со своей задачей.

Маленький шахтерский поселок Бажова, расположенный среди множества подобных ему поселков, утопал в полуденном зное июля. Дождей не было уже больше трех недель, поэтому люди, измученные раскаленным воздухом, от которого было невыносимо дышать и совсем не хотелось двигаться, попрятались за бетонными стенами своих домов. Редкого человека можно было увидеть сейчас на улице, да и то гонимого какой-то неотложной необходимостью. По улице двигаясь быстрым шагом, фактически бегом, шел подросток, что-то пряча за пазухой своей просторной футболки с изображением оскалившегося питбуля с окровавленной человеческой ногой в пасти и надписью «Тузик, к ноге!». Воровато оглядываясь, он подошел к дороге и, убедившись в отсутствии поблизости автомобилей, перешел на другую сторону, двинувшись в сторону гаражей. За чередой однотипных гаражей находились старые деревянные стайки, наполовину заброшенные и