Снег шёл какой-то липкий и цепкий, будто с неба падали бесконечные мелкие пауки. Так и казалось, что какая-то из снежинок шевельнётся да и поползёт вверх. А то и не одна. Ветер тоскливо, совсем уже по-зимнему выл в расселинах и между стволов. Сапоги были тяжелы, как сама жизнь. Твёрдые, несносимые, из кожи быка — теперь-то быков уже не осталось — и неподъёмные. Ноги болели. А идти было ещё далеко. Наверное, далеко. Знать бы точно. Ёлка поправила топор за поясом, стёрла с лица подтаявший снег. Солнце тяжело вскарабкалось наверх, и, перевалившись через пик, сползало в мягкие снеговые тучи. В разрывах виднелось ослепительно-голубое небо, но тучи душили его, заминали, разрастались, словно тесто в небесной кадке. Ледяной ветер доносил из леса резкий свист. Ёлка не могла понять, скрип дерева это, крик птицы или ещё чего. Корабль, говорили, пристал к старым верфям вчера. Ёлка спала — зимой она

Бывали такие дни, когда нельзя было выходить со двора. В месяц таких было порядка десяти. Распознать такие дни мне лично было непросто, но взрослые угадывали их по каким-то своим взрослым признакам. В такие дни жизнь текла своим чередом, все веселились, громко болтали, играли в игры. Дедушка с папой доставали шахматы, шашки, лото, карты, включали концерты по телевизору. Мама с бабушкой готовили особенно вкусные блюда, и мы ели во дворе, под большим черешневым деревом. Но было во всей этой праздничности что-то напускное, напряженное. Бабушка с мамой ходили бледные, с натянутыми улыбками, они говорили о хорошем, но глаза у них бегали. Папа с дедушкой старались шутить, но все шутки были неловкими и несмешными. Когда им нужно было в такие дни выехать со двора на машине - а это был единственный безопасный способ выбраться наружу в это время - они готовились к этому долго, хмуро и как-то

Дорогая редакция... Я сижу за рабочим столом, а передо мной лежат несколько пожелтевших тетрадных листов, плотно исписанных. Это письмо. Когда-то письма действительно начинали так. Одна тяжело больная пожилая женщина написала его непослушной рукой двадцать пять лет тому назад, так что чернила с тех пор расплылись и выцвели до фиолетового. И это послание содержит в себе больше ужаса, чем кажется на первый взгляд и чем я когда-либо буду в состоянии себе вообразить. Вот как оно попало ко мне. В начале девяностых я удачно устроился в крошечную газетку родного Борисоглебского района. Был я зеленым салагой, только что из армии после училища, искал хотя бы стажировку, но работы не было никакой вообще, меня не брали даже в хозяйство перекидывать вилами силос. Но мне повезло: через знакомых отца мне предложили должность в Борисоглебском вестнике, еженедельном издании со штатом в пять человек,

Запах раннего летнего утра стелился над заброшенной дорогой ароматом трав, деревьев, росы, тумана и еще чего-то такого трудноопределимого, что ясно дает понять, что наступает именно летнее утро, а не какое-нибудь другое. Я стоял у перекрестка дорог в давным-давно заброшенном городе и старался не отвлекаться на посторонние мысли. Не люблю перекрестки. Почему-то именно в таких местах больше всего концентрация всяческого «хлама». Люди восприимчивые могут заметить, что если смотреть не прямо, а краем глаза, можно заметить много интересного и в простых, живых городах. Мне хуже. Я могу погружаться туда полностью. Но вот такие вот перекрестки в заброшенных местах, некогда принадлежавших людям… Вдох-выдох, воздух вокруг привычно пошел рябью, и когда она рассеялась, мир вокруг стал темнее. Зато вокруг, словно собираясь из воздуха, стали появляться «иные». Когтистые, шерстистые, клыкастые,

Ленка торопливо помогает мне снять пальто, руки трясутся, взгляд мечется по сторонам. Последний раз я видела ее такой в прошлом году перед экзаменом по сопромату — точно так же была похожа на щенка чихуахуа, разве что не скулила. Экзамен, она, кстати, завалила, после чего долго мучилась с пересдачей. Стряхнув с ног туфли, следую за Ленкой в кухню. Нос улавливает аромат крепкого чая со смородиной, вечер за окном стучит каплями дождя по стеклу. — Ты расскажешь уже или нет? — спрашиваю. Минут сорок назад она позвонила, чтобы выдохнуть «приходи» и тут же бросить трубку. Я ни на секунду не выпустила телефон из рук, пока собиралась и ехала в такси, но так и не дождалась никаких уточнений. Для Ленки это типично: любую мелочь она возводит в статус большого секрета из тех, что можно обсуждать только с глазу на глаз. Усевшись за стол, гляжу максимально красноречиво, когда она пододвигает ко мне

Дворники захлебывались крупными хлопьями снега, машина ревела, прокручивая колесами мокрую белую массу. Андрей попробовал сдать назад, старенький нисан дернуло и качнуло, но безуспешно - автомобиль крепко засел в сугробе. Парень поставил передачу на нейтралку и откинулся на сидение. До Оренбурга оставалось километров сто, он проехал большую часть пути и вылетел в кювет, когда машина потеряла сцепление с дорогой. Андрей натянул шапку, перчатки, и вышел на улицу. Вокруг стояла недвижимая, прозрачная и ломкая словно стекло тишина. Серое небо сыпало снегом, лениво перегоняя однотонные облака. Парень оглядел нисан, и понял, что без чужой помощи покинуть это место не удастся. Передняя часть машины утопала по самый капот, из сугроба торчали ветви какого-то куста. Парень обернулся, обреченно рассматривая темную колею, что он оставил, когда летел с матами вниз, на обочину и еще дальше, пока

Сегодня хочу пересказать случай, услышанный мной от знакомого по рыбалке, Валерия. С его слов, описываемые события происходили в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов прошлого века. В те годы Валерий пристрастился к охоте в северных уральских угодьях. Как-то, вместе с двумя своими товарищами проводил летний отпуск в тайге у одной из студёных речек. Места даже сейчас в тех краях малохоженые, а тогда и подавно можно было не встретить ни одного человечка за всё лето. Но охотникам же того и надо. Выстроили просторный шалаш на живописном берегу, рядышком оборудовали обеденную зону, со столом и чурбаками-табуретами. Всё чин-по-чину. Вечерком присядешь с устатку, нальёшь в алюминиевую кружку из котелка кипящего чая на диких травках и ягодах, сидишь - любуешься с речного берега на окружающую красоту. Погружаешься с головой в умиротворяющие лесные звуки, постепенно стихающие под

- Поздравляю. – Подошедший ко мне щуплый парень так и лучился радостью, протягивая мне какой-то листок бумаги. – Ты умер! - Спасибо. – Ответил скорее на автомате, так же взяв лист, смахивающий то ли на анкету, то ли на инструкцию для свежеусопших. Правда, в отличие от собеседника, у меня этот факт почему-то такой же радости не вызывал. – Только я думал, что тут все несколько… иначе. Место, в котором я оказался, смахивало на все коридоры всех госучреждений махом. Полутемный коридор, забитый народом (больше смахивающим на коллекцию темных силуэтов), держащим, такие же как у меня, листики бумаги, тихие разговоры, общее обреченное состояние. Где-то в дальнем конце коридора горит яркая лампочка. Да уж. Совсем не так я представлял себе посмертие. И тут эта проклятая бюрократия. Взгляд сам собой вернулся к листку бумаги, или что тут может быть, в руках. Однако рассмотреть его мне вновь не дал

Аннотация: Есть места, где мертвые кости не хотят лежать спокойно, где они могут прийти к тебе, когда позовешь — или за тобой, если не звал. Но есть долг, и его нужно выполнить любой ценой, пусть даже придется пойти на сделку с силами, которые лучше ни о чем не просить. А в глухом лесу, где что враги, что помощники — одинаково нелюди, одна надежда — на себя да на коня. Впрочем, и с конем что-то тоже не так… «Говорят, на Бартоломеевой Жиже, под болотом, лежит кость. Лежит и гудит. Старая кость, живая. Кто её в теле носил, умер давно, а она всё никак. Большая, сказывают, через всё болото наискось. Кто её услышит, спокойно спать не сможет до конца дней, а прислушаться надумает — с ума сойдёт. Блаженный Бартоломей в тех краях поселился, чтобы смирением и кротостью на позор выставить страхи перед костью, и год там отшельничал. Когда же на следующую весну, как снег потаял, пошли люди

Удалено по запросу правообладателя.