В тот весенний день у меня разболелась рука. Полгода назад, будучи в командировке в Москве, я неудачно упал. В итоге перелом лучезапястного сустава, гипс, в котором я работал все два месяца командировки. Перелом сросся идеально, не болел, не беспокоил, и вот на тебе! На любое движение большим пальцем — болезненный щелчок, стоит потянуться спросонья — адская боль. Печатать текст на сенсорном экране телефона стало невозможно. И так две недели. А в этот проклятый день я проснулся от боли и понял: велика моя глупость, а отступать некуда. Придется идти к костоправу. Будучи немного с бодуна, я оставил автомобиль на стоянке и поехал маршруткой. Взяв талон, я посмотрел номер кабинета. Ага, пятьсот седьмой, значит, пятый этаж. Поднялся я на лифте. Двери, открывшись на пятом этаже, предоставили моему взору две приколоченные доски, перекрывающие выход. Сматерившись на тупых джамшутов, я пролез под

— Лучше бы мы в Припять поехали, — сказал Славик и пнул подвернувшуюся под ноги сломанную ветку. — Там всяко интереснее. — В Припяти? — Кречет даже не оглянулся. — Да туда экскурсии автобусами возят. Посмотрите направо, здесь была библиотека, там до сих пор остались книги. Посмотрите налево, здесь был бассейн. Тоже мне развлечение. — Там хоть город, — возразил Славик. — А тут что? — А тут мало кто был, — ответил вместо Кречета Серый. — Эксклюзив. — Нахрен такой эксклюзив, — Славик хлопнул себя по шее, убивая комара. Это было бессмысленно — комариное поголовье в Мещерском лесу не знало счета. Пронизанный солнцем сосновый лес наполняли птичий щебет, шорох ветра в кронах, тонкий звон комарья — и хруст хвои и сушняка под ногами троицы. — Куда мы идем, блин? — поинтересовался Славик через десять минут. — Вы хоть на карту смотрите? — Серый, — Кречет был невозмутим, как долбаный супергерой. —

Когда я зашел в купе и увидел ребенка, то настроение, и без того весьма мрачное, потеряло последние отблески света. Не то чтобы я не любил детей, однако находиться рядом с ними долгое время в замкнутом пространстве не казалось мне чем-то особо приятным. Правда, этот мальчик не был совсем уж крохой — он выглядел лет на шесть-семь. Бледное, серьезное личико, маленькая родинка на левой щеке… Уткнувшись носом в лежащий на столе блокнот, он что-то усердно выводил в нем шариковой ручкой. Сидящая рядом с ним женщина, внешность которой ничем меня поначалу не зацепила, заметив, вероятно, мою недовольную мину, торопливо, словно извиняясь, поздоровалась и сказала: — А это Павлик. Он очень спокойный, он не станет вам мешать. — Ну, здравствуй, Павлик, — состроил я подобие улыбки, но мальчик на мое приветствие никак не отреагировал, продолжая вдумчиво чиркать в блокноте, а его мать — или кем там она

Удалено по запросу правообладателя.

— К стене! Панырин привычным, отработанным за годы отсидки, движением прижался лбом к стене и широко расставил ноги и руки. Вообще Паныриным он был только по паспорту и в уголовном деле, а так-то многие обитатели 4-й Бичугинской исправительно-трудовой колонии знали его под прозвищем «Жмых». Пока офицер-контролёр с лязгом открывал дверь в камеру, Жмых лениво размышлял о том, что только обвык он на предыдущей хате, как снова подняли его под вечер с вещами и отправили в новые места. Не любил он переезды из одной камеры в другую. Во время этого, нового тюремного срока ему пришлось сменить две «хаты». Теперь его ждала третья, и он не знал, с кем придётся делить стол и дом в ближайшие месяцы. Всякие сокамерники могут попасться. — Входите! Жмых поднял с пола спортивную сумку с пожитками и вошёл в камеру. Как и десятки раз до этого, его нос первым оценил новое место. Пахло привычными ароматами

Запах раннего летнего утра стелился над заброшенной дорогой ароматом трав, деревьев, росы, тумана и еще чего-то такого трудноопределимого, что ясно дает понять, что наступает именно летнее утро, а не какое-нибудь другое. Я стоял у перекрестка дорог в давным-давно заброшенном городе и старался не отвлекаться на посторонние мысли. Не люблю перекрестки. Почему-то именно в таких местах больше всего концентрация всяческого «хлама». Люди восприимчивые могут заметить, что если смотреть не прямо, а краем глаза, можно заметить много интересного и в простых, живых городах. Мне хуже. Я могу погружаться туда полностью. Но вот такие вот перекрестки в заброшенных местах, некогда принадлежавших людям… Вдох-выдох, воздух вокруг привычно пошел рябью, и когда она рассеялась, мир вокруг стал темнее. Зато вокруг, словно собираясь из воздуха, стали появляться «иные». Когтистые, шерстистые, клыкастые,

Он качнул головой, касаясь руками обоих висков, как будто это могло унять тупую боль, которая пульсацией пронзала кости черепа от челюсти до затылка. Перед глазами все плыло, красноватые отблески наполняли огромную яму, метров пять в глубину. Сверху кружась еще падали мелкие листья и какие-то ветки - без сознания парень пробыл не долго. Он пошатываясь поднялся на ноги и, прижимаясь спиной к неровной земляной стене, огляделся. Около получаса назад два приятеля мерили шагами густой лиственный лес, болтая о жизни и о том, как ее, эту жизнь, надобно устроить в дальнейшем. Олег был другом Сашки с самого детства. Они вместе окончили школу, вместе отгуляли институтский выпуск, и затем их пути разошлись. Один, будучи человеком педантичным и упорным, строил карьеру в IT сфере так быстро, что даже современные технологии не поспевали за его темпом. Напористый, гибкий ум парня был способен находить

Наверняка, почти в каждом российском дворе, примыкающем к многоэтажке в спальном районе, есть такой персонаж: бабка, которая прикармливает бродячих кошек. Не нужно быть доктором психологии, чтобы понять, что именно побуждает пожилого человека делиться последним куском с живым существом, которое проявляет к нему хотя бы какие-то признаки привязанности и благодарности. Это одиночество в толпе. Молодые люди, заселяющие такие дворы, обычно, сторонятся этих старух и их сложно в этом винить. Как правило, такого рода бабки обладают сварливым нравом и, зачастую, пренебрегают гигиеной и санитарными нормами. Они могут запросто вывалить со своего балкона остатки скисшего супа "для голубей" ничего не подозревающему пешеходу прямо на голову, покрыть матом, а то и потянуть батогом пониже спины ребенка, погнавшегося за воробьем, да и вообще, голос имеют зычный, а мнения обо всех проявлениях

Сегодня хочу пересказать случай, услышанный мной от знакомого по рыбалке, Валерия. С его слов, описываемые события происходили в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов прошлого века. В те годы Валерий пристрастился к охоте в северных уральских угодьях. Как-то, вместе с двумя своими товарищами проводил летний отпуск в тайге у одной из студёных речек. Места даже сейчас в тех краях малохоженые, а тогда и подавно можно было не встретить ни одного человечка за всё лето. Но охотникам же того и надо. Выстроили просторный шалаш на живописном берегу, рядышком оборудовали обеденную зону, со столом и чурбаками-табуретами. Всё чин-по-чину. Вечерком присядешь с устатку, нальёшь в алюминиевую кружку из котелка кипящего чая на диких травках и ягодах, сидишь - любуешься с речного берега на окружающую красоту. Погружаешься с головой в умиротворяющие лесные звуки, постепенно стихающие под

- Поздравляю. – Подошедший ко мне щуплый парень так и лучился радостью, протягивая мне какой-то листок бумаги. – Ты умер! - Спасибо. – Ответил скорее на автомате, так же взяв лист, смахивающий то ли на анкету, то ли на инструкцию для свежеусопших. Правда, в отличие от собеседника, у меня этот факт почему-то такой же радости не вызывал. – Только я думал, что тут все несколько… иначе. Место, в котором я оказался, смахивало на все коридоры всех госучреждений махом. Полутемный коридор, забитый народом (больше смахивающим на коллекцию темных силуэтов), держащим, такие же как у меня, листики бумаги, тихие разговоры, общее обреченное состояние. Где-то в дальнем конце коридора горит яркая лампочка. Да уж. Совсем не так я представлял себе посмертие. И тут эта проклятая бюрократия. Взгляд сам собой вернулся к листку бумаги, или что тут может быть, в руках. Однако рассмотреть его мне вновь не дал