Ангел-Нехранитель Я никогда не верил в Бога. Не в том смысле, что бегал по форумам, спорил с верующими или пытался кому-то доказать, что религия — это пережиток прошлого. Нет. Мне было безразлично. Церкви казались просто красивыми зданиями: золото куполов, густой запах ладана, старушки в тёмных платках. Иконы — картинками. Библия — древним сборником мифов, местами любопытным, местами утомительным. Всё остальное проходило мимо. Я вырос в семье, где о Боге не говорили. Отец и мать — инженеры. Дед — военный. Бабушка преподавала физику. В нашем доме слово «Бог» употребляли разве что в бытовом смысле. — Боже мой, что они опять натворили... Что-то в этом духе. Я и сам так говорил — просто привычка. Когда меня спрашивали о вере, я обычно пожимал плечами и отвечал: — Советское воспитание. На этом разговор заканчивался. Мне было тридцать четыре. Я работал в IT, по вечерам играл в приставку, по

Алексей купил квартиру в старой «панельке» на окраине. Квартира была странной: планировка «распашонка», но в коридоре, между ванной и кухней, стена шла под небольшим углом, образуя глухой выступ. По всем чертежам там должна была быть пустота — технологическая ниша для труб, но труб там не было. Алексей, решив расширить узкий коридор, взял перфоратор. Первое, что его насторожило — бетон за обоями оказался неестественно мягким. Сверло вошло в него, как в плотный засохший творог. Когда он выбил первый кусок, из дыры не посыпалась пыль. Оттуда потянуло запахом старой, нестиранной одежды и свежего хлеба . Это был запах жилого дома, но какой-то концентрированный, застоявшийся десятилетиями. Алексей расширил пролом и замер. За стеной не было ниши. Там начинался другой коридор . Абсолютно такой же, как его собственный, но зеркально отраженный. Те же обои в цветочек, тот же скрипучий линолеум,

Поселок городского типа "Заречье" всегда жил в ритме шахты. Глубоко под землей, в недрах старой горы, добывали уголь, который кормил этот маленький, затерянный в лесах городок. Но однажды, в одном из самых глубоких штреков, шахтеры наткнулись на нечто иное. Не уголь, а руду. Странную, с мерцающими прожилками, она источала едва уловимый, но навязчивый запах, похожий на запах мокрой земли после грозы, смешанный с чем-то металлическим и сладковатым. Сначала это было просто любопытство. Руда оказалась необычайно твердой, но при этом легко поддавалась обработке. Шахтеры, уставшие от монотонной работы, с энтузиазмом взялись за новую добычу. Они работали без остановки, забывая о смене, о еде, о сне. И вскоре заметили странные изменения. Их тела становились сильнее, выносливее. Поднятие тяжелых вагонеток стало легким, а усталость отступала быстрее. Но вместе с силой приходила и муть.

Как же тут воняет! Прокисшей едой, потом и, кажется, мочой. Свет едва освещает сальную скатерть да табуретки, покрытые, чем-то вроде смеси грязи и воска. Носки липнут к полу. В углу рядом с хлебницей стоит большая икона. Новенькая. Сверкает красным и зелёным лаком. Удивительно яркая, на этой серо-жёлтой кухне. Рядом, среди крошек, огарки тонких церковных свечей. — Вот отсюда она лезет! — бабка показывает куда-то за газовую плиту. Заглядываю туда. Пускай для этого приходится коснуться решётки, к которой прилипли горелые ломти капусты. Работа у меня такая. За плитой пыль, крошки, да красная перчатка-прихватка в паутине у самого пола. — И как она сюда помещается? — продолжает старуха. — Мёртвые, они, наверное, как кошки. Голова пролезла — пролезет и жопа. А голова у ней маленькая была, что у девочки. Так что, наверное, поместилась бы. Киваю. Оля с серьёзным видом чиркает в блокноте.

«Есть вещи страшнее самой смерти» - Ну, располагайтесь – Алёна показала жестом на спальню: - Кирюша со мной ляжет, ты на полу поспишь. Алёна слегка улыбнулась: - В зале спать не надо на диване. Все вместе будем. Я осмотрел квартиру, хотя был уже не в первый раз тут. Комод, шкаф, ковровая дорожка через прихожую до ванной. - Завтра придумаем план дальнейших действий. Ну, ладно, ребят ложитесь пока спать, я пойду помоюсь. – сказала Алёна и зайдя в ванную, закрыла дверь. Я и Кирилл проследовали в комнату, оставив дверь за собой открытой, я зажёг люстру и… через пару секунд лампочки вспыхнули ярче, затем одни так и остались ярко гореть, а другие будто окутал мрак.. «Криииии хррр ххрррээй» – раздалось из прихожей, Я почувствовал, что меня парализует ужасом, рядом, как изваяние, замер Кирилл, через пару секунд раздался щелчок замка – дверь в комнату закрылась. Сама по себе. Лампочки вспыхнули

Представьте густое кукурузное поле. Сквозь него пролегает одна прямая протоптанная тропа, по бокам от которой виднеются высокие маисовые заросли. Выйдя на эту тропу, мы можем примерно понять, где мы идем и к чему она нас приведёт, ведь её конец хорошо виден на фоне кукурузы. Но стоит сделать лишь один неверный шаг, как мы оказываемся в зарослях. У нас есть шанс вернуться, если мы отошли недалеко, но все равно мы можем лишь предполагать, что скрывается в этом поле и к чему может привести новый выбранный нами маршрут. И повезёт, если мы будем знать, где расположена протоптанная тропа, иначе поле может столкнуть нас самыми разными своими тайнами… *** Я могу рассказать вам многое. Могу рассказать, что в этой новелле вы будете звать меня Норд, что в раннем возрасте мне довелось похоронить мою достопочтенную бабушку и что шкаф мой по-прежнему стоит с вынутыми перегородками. Но лучше я начну

Я курю у панорамного окна и смотрю, как небо истекает маслянистым трупным гноем, как бурлит его сукровица и упругой артериальной струей бьют водостоки. Так любовник, исполосовав запястья, с горделивой нежностью протягивает их неверной возлюбленной, заливая кровью хохочущее лживое лицо. Кровь неба черна в набегающих сумерках. Я думаю, что бог мертв, и дожди – соки разлагающейся плоти. Не глядите, что я вырос на улице. «Заратустра» был моей дорожной книгой, пока я не скормил его костру в заснеженном бывшем Петербурге. Доктор Лесовский утверждает, что я и есть бог. Я и остальные, кто был со мной в бункере. Я курю крепкий «Винстон» и слушаю рассказ доктора, а в небе загораются молнии, похожие на вены наркомана, по которым пустили героиновую лаву. Небо сотрясается от прихода. Я хочу, чтобы оно обрушилось на сверкающие вдали небоскребы, чтобы исполинский труп раздавил человеческий

Привет, это моя первая работа, так что, если не сложно, укажи на ошибки, удачного чтения Часть I: Первый сон Я не помню, когда это началось. Может быть месяц назад. Может год. Время странно течёт когда каждая ночь одинакова. Когда каждый сон это возвращение в одно и то же место. Маковое поле. Первый раз я проснулся с ощущением, будто провёл всю ночь в душном помещении. Во рту был привкус затхлого воздуха пыли. Голова болела, не сильно но достаточно чтобы заметить. Я встал, выпил воды принял душ. День прошёл обычно. Но запах остался. Лёгкий едва уловимый. Старая ткань. Несвежий воздух замкнутого пространства. Я не придал этому значения тогда. Следующей ночью я снова был там. Поле раскинулось до горизонта, бесконечное море цветов. Красных? Да кажется красных. Маков. Я стоял посреди них и ветер (был ли это ветер?) колыхал стебли вокруг меня. Небо... я не помню неба. Было ли оно вообще?

Так вот. Я должен рассказать про лето, когда на блошиный рынок, что у железнодорожного вокзала, привезли клетку. Не простую клетку, а огромную, ржавую, будто выдранную из подземелья какого-нибудь заброшенного цирка-шапито, который когда-то колесил по сёлам и пугал детей клоуном с треснувшим лицом. Внутри клетки был Он. Не человек. Или всё-таки человек? Вопрос этот не давал покоя всем, кто приходил поглазеть. Мы звали его Чола. Так прозвали сразу, без обсуждения. От слова «ачела», что на молдавском означает этот, тот. Чола был похож на человеческий остов, обтянутый кожей странного, землисто-серого цвета. Он сидел на корточках в центре клетки, не шевелясь, глядя в одну точку перед собой мутными глазами. Его привезли какие-то цыгане из-за Прута, с румынской стороны, и поставили за небольшую плату возле своего прилавка со старьем. Аттракцион. Диковина. «Узрите чудо, чего свет не видывал»,

Катя выпрыгнула из трамвая прямо в грязную снежную кашу. Следом шумно вывалился народ, кто-то толкнул в плечо, выругался неразборчиво. Хлопнули дверцы за спиной, и трамвай загрохотал дальше. Очень быстро Катя осталась одна. Словно и не было только что всех этих людей в свете подслеповатого фонаря, померещились. Ночь слизнула. В лицо ударил ветер, осыпая колючими снежинками. Ноутбук на лямке хлопнул по бедру, мол, не стой, замерзнешь. И Катя двинулась вдоль дороги туда, где к окраине города опухолью прирастал новый район. Он был пугающе огромен и так же пугающе пуст. Не человеческий муравейник, а стройка до самого горизонта, где только-только начали сдавать в эксплуатацию первые дома. Здесь обещали все необходимое для комфортной жизни, игровые и детские площадки, школы и садики, больницы и супермаркеты, но пока зарождающаяся цивилизация соседствовала с полной разрухой. Мусор, бетонные