Я сижу в тюрьме общего режима уже полтора года. Осталось ровно столько же. Когда меня только привезли, я думал, что худшее — это потеря свободы. Я ошибался. Настоящий ужас не в том, что тебя могут ударить ножом в столовой. Настоящий ужас в том, что ты начинаешь чувствовать что-то, чего не должно быть. Что-то, что живёт здесь, между стен. Что-то, что дышит вместе с тобой и ждёт. Раз в день нас выводят на прогулку. Полчаса. Общий двор, бетонные плиты, колючая проволока. Небо видно только узкой полосой, и оно всегда серое. На прогулке собираются все. Но даже здесь, среди убийц и насильников, есть тот, кого боятся все. Его зовут Седой. За полтора года он убил четырёх человек. В тюрьме, где за каждым шагом следят камеры. Он убивал так, будто стены для него не существуют. Первый труп нашли в его камере. Сокамерник. Без ногтей. Без зубов. Все кости переломаны. Глаза открыты, и в них застыло

«Иногда жизнь не дает тебе выбирать битвы. Только попутчиков.» — Фредрик Бакман Пробираясь через горы трупов таинственных адептов не менее таинственного культа, я всё же смог добраться до люка, ведущего в подвал. Голова уже начинала кружиться от всеобъемлющего дыма, благо ручка этого старого люка поддалась легко, и я с первой попытки её отворил. Перед моим взором появилась очень длинная лестница. Ощущение было такое, что это не спуск в церковный подвал, а спуск в полноценный бункер. Сзади потолок храма уже провалился, и я услышал, как он обрушился на пол, тем самым перекрыв мне выход из церкви. Назад дороги не было, и я быстро начал спускаться по лестнице, не забыв опустить за собой крышку люка. Кромешная тьма которую я ожидал не наступила, и после спуска по лестнице я увидел длинный коридор. Он был освещён, правда лампы мерцали без остановки. Дышать стало намного легче, и я двинулся

Меня зовут Женя Герасимов, и до третьего курса я был абсолютно невидимым элементом университетского пейзажа. Приехал в Орёл из глубокой провинции, из Старовойтского района, поступил на журфак и поселился на съёмной квартире. Одинокий, зажатый гик, чья жизнь вращалась вокруг сессий, видеоигр и тихой зависти к чужому счастью. С Виталиком мы познакомились в заплеванном курительном дворике между корпусами. Я стоял там, уставившись в телефон и пытаясь откосить от тоскливой лекции, когда он подошел и совершенно буднично попросил зажигалку. Завязался разговор — сначала обо всем и ни о чем, но Виталик неожиданно легко подхватил мои рассуждения о мрачной литературе и старом кинематографе. Оказалось, он учился неподалеку, на филологии. Меня мгновенно зацепило то, насколько схожими были наши интересы, но при этом между нами пролегала пропасть в подаче. Виталик выглядел как моя улучшенная,

Двадцатилетняя девушка Вера устроилась на работу в зоомагазин. В ночную смену. В ее обязанности входило продавать корма для животных ночным покупателям, кто не успел купить своей зверушке еду днём. А также убирать и чистить клетки многочисленных магазинных питомцев. И, конечно же, кормить их. И продавать их любителям ночной жизни. Кого тут только не было : щенки, мыши, крысы, котята, еноты, ящерицы, и даже опоссум и коала, которые, как знала Вера не водятся в её стране. Девушка была авантюристка по жизни, ее привлекало все необычное и таинственное, поэтому она с удовольствием согласилась на эту работу. Она выдавала корма и животных через решетку, чтобы грабитель не смог забраться к ней. Ночные посетители были обычно немногословны, что очень нравилось девушке. И вот однажды глубоко ночью, почти уже перед рассветом, в ее магазин пожаловал странный, нервный и взволнованный человек. -

— Папа! Вздрагиваю, силясь разлепить веки и попутно осознавая, что нахожусь в критически неудобной позе — лежа на животе, уткнувшись лбом в диванный подлокотник, с затекшими руками и ногами. — Пап! Наконец открываю глаза. Дремотный туман рассеивается, выпуская разум из вязкого плена. Телевизор на стене бубнит новости, ветерок колышет занавеску, в окно сочится бледный осенний свет. Кирилл навалился на диван и тычет мне в лицо телефоном. — Я заснул, что ли? — выговариваю невнятно, как больной или пьяный, с трудом принимая сидячее положение. Кирюша кивает: — Как всегда. После ночной смены я отсыпаюсь пару-тройку часов, а потом заставляю себя бодрствовать весь день, чтобы к ночи достаточно умотаться для здорового сна, иначе режим окончательно скатывается в помойку. Разумеется, идеальный план часто терпит крах, и я вырубаюсь за просмотром какого-нибудь дурацкого шоу, сам того не замечая.

Это открытие я сделал в вонючем тамбуре электрички, когда двое пьяных парней попросили закурить. Один из них потянулся за сигаретой и коснулся моей руки, и его пальцы показали мне то, что ими делали. Как они лет в десять душили котенка за сараем. Как в армии держали цинковый гроб с другом. Как мяли в кармане последние купюры перед запоем. Я дернулся, ударился затылком о стенку тамбура и вышел на следующей остановке, хотя ехать мне нужно было еще три. Пешком, по шпалам, через лес. Так я впервые соприкоснулся с дарами деревни Решоткино, куда переехал из Москвы в бабушкину халупу. Уволили с завода, запил, развелся – букет стандартный. Дом в Решоткино достался от бабки Нади, которая скончалась два месяца назад, не дотянув пяти лет до сотни, царствие ей небесное, женщине суровой и молчаливой. Место тут было гиблое. Главное предприятие – торфоразработки – закрыли еще в девяностые, и люди

Я сижу наверху, загнанный в угол, напуганный до дрожи в коленках, и печатаю это в надежде, что кому-то удастся разобраться в произошедшем. Не знаю, сколько времени у меня осталось, но я попробую взять себя в руки и изложить произошедшее настолько подробно, насколько смогу. Я прислушиваюсь к шагам внизу: Лиза до сих пор там. Я слышу, как она что-то бормочет, переставляя вещи, слышу и другой звук – низкий, вибрирующий гул, что передаётся от стен к полу, пробегает мурашками по моей коже, проникает в тело и оседает кошмарными образами в самом сердце моего сознания, там, где копились все счастливые воспоминания и трепетные чувства; теперь лишь пустота, холод и непостижимый страх. Но этот гул идёт не от Лизы, нет, он идёт сквозь неё, будто она выступает ретранслятором безумия. Я знаю, я уверен, что та, кто сейчас внизу, – не моя дочь. Что-то пришло в ней из леса и уже начало менять город. Я,

Ангел-Нехранитель Я никогда не верил в Бога. Не в том смысле, что бегал по форумам, спорил с верующими или пытался кому-то доказать, что религия — это пережиток прошлого. Нет. Мне было безразлично. Церкви казались просто красивыми зданиями: золото куполов, густой запах ладана, старушки в тёмных платках. Иконы — картинками. Библия — древним сборником мифов, местами любопытным, местами утомительным. Всё остальное проходило мимо. Я вырос в семье, где о Боге не говорили. Отец и мать — инженеры. Дед — военный. Бабушка преподавала физику. В нашем доме слово «Бог» употребляли разве что в бытовом смысле. — Боже мой, что они опять натворили... Что-то в этом духе. Я и сам так говорил — просто привычка. Когда меня спрашивали о вере, я обычно пожимал плечами и отвечал: — Советское воспитание. На этом разговор заканчивался. Мне было тридцать четыре. Я работал в IT, по вечерам играл в приставку, по

Алексей купил квартиру в старой «панельке» на окраине. Квартира была странной: планировка «распашонка», но в коридоре, между ванной и кухней, стена шла под небольшим углом, образуя глухой выступ. По всем чертежам там должна была быть пустота — технологическая ниша для труб, но труб там не было. Алексей, решив расширить узкий коридор, взял перфоратор. Первое, что его насторожило — бетон за обоями оказался неестественно мягким. Сверло вошло в него, как в плотный засохший творог. Когда он выбил первый кусок, из дыры не посыпалась пыль. Оттуда потянуло запахом старой, нестиранной одежды и свежего хлеба . Это был запах жилого дома, но какой-то концентрированный, застоявшийся десятилетиями. Алексей расширил пролом и замер. За стеной не было ниши. Там начинался другой коридор . Абсолютно такой же, как его собственный, но зеркально отраженный. Те же обои в цветочек, тот же скрипучий линолеум,

Поселок городского типа "Заречье" всегда жил в ритме шахты. Глубоко под землей, в недрах старой горы, добывали уголь, который кормил этот маленький, затерянный в лесах городок. Но однажды, в одном из самых глубоких штреков, шахтеры наткнулись на нечто иное. Не уголь, а руду. Странную, с мерцающими прожилками, она источала едва уловимый, но навязчивый запах, похожий на запах мокрой земли после грозы, смешанный с чем-то металлическим и сладковатым. Сначала это было просто любопытство. Руда оказалась необычайно твердой, но при этом легко поддавалась обработке. Шахтеры, уставшие от монотонной работы, с энтузиазмом взялись за новую добычу. Они работали без остановки, забывая о смене, о еде, о сне. И вскоре заметили странные изменения. Их тела становились сильнее, выносливее. Поднятие тяжелых вагонеток стало легким, а усталость отступала быстрее. Но вместе с силой приходила и муть.