Вы когда-нибудь были кому-то должны? Раньше я сидел в долгах по уши. И да — у меня не было этого гадкого гнетущего чувства, что я кому-то должен. Правилом моей жизни было: «Бери все, не отдавай ничего!». Ну, или по крайней мере: «Кому должен — всем прощаю». Все началось с детства, брал тогда я, конечно, не деньгами, а конфетами и игрушками — вроде бы как поменяться, а сам исчезал. Эти игрушки, наверное, до сих пор пылятся где-то в подвале. Потом была школа с ее деньгами на школьные завтраки, в старших классах — сигареты и так далее. В принципе, не гнушался я и услугами вроде: «Дай списать, а я тебе потом помогу». Потом такие услуги были уже далеко не детскими, и сколько девушек было со мной из-за моих лживых обещаний жениться на них! А как-то раз мне не удалось вернуть кредитный долг. Вышел я тогда буквально сухим из воды. Но особенно этим не горжусь — денег много был не должен. Зато у

Летом несколько дней меня не было в городе. Вернувшись домой, я заметил, что почтовый ящик доверху набит письмами. Их там было штук тридцать. Письма без обратного адреса, некоторые из них тяжелые и сырые на ощупь, словно побывавшие в воде или, скорее, наполненные жидкостью изнутри. На всех конвертах стояли моё имя и адрес, причем на большинстве они почему-то были криво нацарапаны поперек конверта красными чернилами. От писем отвратительно пахло разлагающимся мясом и гниющим мусором. Мне не слишком хотелось нести их домой, но любопытство оказалось сильнее отвращения. Я кое-как ухитрился отнести письма в дом и выгрузил их в раковину на кухне, чтобы этой мерзостью не пропахла вся квартира. Я вытащил из кучи наименее сырое и более-менее аккуратно оформленное письмо и открыл его. Внутри оказались фотографии — снимки совершенно незнакомых мне людей с выколотыми глазами, выбитыми зубами,

11.05.14 — Это действительно он?! — радостно воскликнул Рэй. — Да, в честь успешного окончания учебного года. Все равно летом все друзья разъедутся, будет чем заняться пару дней перед отъездом на ферму. У родителей Рэя были некоторые финансовые проблемы, поэтому вместо летнего лагеря, куда поехали все друзья их сына, они решили отправить его к деду на ферму. Да и в период переходного возраста мальчику не помешало бы провести некоторое время поодаль от бурного города. Помогать деду косить траву, кормить скот и пропалывать грядки могли поспособствовать скорейшему завершению этого трудного периода в жизни ребенка. — Спасибо вам огромное! Рэй сидел на полу с большой коробкой в руках. Именно она мелькала в рекламе по телевизору последние несколько недель. Голос за кадром с возбуждением тараторил: «Наш новый шлем виртуальной реальности даст вам полное погружение в игру и создаст невообразимую

Когда я проснулся в то воскресное утро, последняя буря уже повисла на горизонте. Она наступала с юга, огромная и, на первый взгляд, неподвижная стена пыли. Я был бы рад поспать допоздна, как я обычно и делал с тех пор, как Адель уехала, забрав с собой девочек. Однако отдаленные грохот и треск вытащили меня из постели еще до рассвета. Ранним утром я тупо бродил по ферме, открыл дверь в хлев, завел туда двух упрямых свиней и закрыл окна. Вскоре я застыл на месте, глядя на извивающийся образ в небе. Он растянулся по всему небосклону, катясь от самой границы с Небраской. В воздухе повис сухой электрический холод, и пожелтевшая пшеница закачалась в ожидании. Я был в трансе. Мои глаза смотрели вдаль, когда я увидел на западе светло-серое облако пыли, выделявшееся на фоне растущей черноты. По дороге в направлении фермы галопом мчался всадник на лошади, и мои глаза, уставшие от пыли, заметили

Одна молодая девушка ночью ехала домой в вагоне метро. Тут она заметила, что женщина, сидящая напротив неё, пристально смотрит на нее, не сводя от неё взгляда. По обе стороны от женщины сидели два старика. Спустя какое-то время взгляд начал беспокоить девушку: женщина не отрывала от неё глаз ни на секунду. На следующей станции в вагон зашел высокий мужчина. Женщина даже мельком на него не посмотрела. Когда поезд остановился в очередной раз, мужчина встал, чтобы выйти, и внезапно резко схватил девушку за руку и проворно вытащил на платформу. Двери вагона захлопнулись, и поезд уехал в темноту тоннеля. Девушка начала кричать от страха, но мужчина лишь сказал ей: — Успокойтесь. Я только что спас вам жизнь. Я просто не мог оставить вас в этом вагоне. Женщина, которая сидела напротив вас, была мертва, а те двое придерживали ее...

Впервые я увидел красные огни лет в шесть. Я помню себя в том возрасте очень смутно, но мои чувства при их виде были настолько сильными, что воспоминание навсегда врезалось мне в память. Я проснулся ночью с полным мочевым пузырём, присел на кровати, чтобы пойти в туалет — и увидел в темноте детской комнаты два красных огонька. Было слишком темно, чтобы различить что-то конкретное, но я сразу понял, что рядом со мной находится монстр, и это — его глаза. Я даже не смог закричать от страха, тут же пулей залез под одеяло и долго сидел там, трясясь всем телом, пока не отключился. Я знаю, о чём вы думаете — мне это просто показалось из-за полусна и детского воображения. Да вот только я помню, что было следующим утром. В гостиной царил настоящий бардак. Кто-то ночью перевернул там все стулья и залил новый цветной телевизор водой, а пульт от телевизора выкинул из окна. А ещё перевернул икону в

Пути, которыми движутся люди к своей смерти, запутанны и загадочны. Они извиваются и переплетаются, образуя лабиринт, в котором легко заблудиться. Человек, решивший пройти по этим дорогам вслед за теми, кто их проложил, должен быть готов встретиться с любыми трудностями. Путь может обрываться, заканчиваться тупиком, обрываться в пустоту — это неважно, любой путь должен закончиться, и человек, идущий по следу обязан найти настоящий конец, не обращая внимание на ложные. Я всегда понимал свою профессию именно так. Но есть вещи, которые создают на пути неопродолимую стену. Чтобы ее проломить, нужен ключ, но все части ключа уже сломаны, превращены в прах и рассеяны по мирозданию. И тогда дело закрывают за полным отсутствием улик. Именно это случилось с одним моим знакомым. Летом, около трех лет назад, он был переведен в наш отдел из соседнего города. Там у него осталась семья, дочь, мотивы

Дверь Любе открыла женщина средних лет. — Чего надо? — не слишком любезно поинтересовалась она. Люба начала торопливо объяснять, видя, что хозяйка теряет терпение. Она была одна в провинциальном городе под Оренбургом. Люба набрела на поселок за лесом и хотела спросить, где находится Институт истории и культуры, в котором учился ее парень Петя. — Нету его уже, — буркнула женщина. — Института? — Петьки-то твоего. — Что? — Люба похолодела. — Убили его, — глухо сказала хозяйка. — Чурки чертовы! За деньги грохнули! Люба на ватных ногах вошла в скромно обставленную прихожую: — Что... что с Петей? Она была удостоена гневного взгляда хозяйки: — Узбеки за деньги убили. Сколько еще можно повторять? Люба сняла пальто и огляделась. Похоже, женщина знала Петра... Хозяйка жестом пригласила ее на кухню. На стене висел портрет Пети в траурной рамке. Люба до сих пор не желала верить услышанному. Ее

— Хиллсли хочет есть. Киваю с самым серьезным видом, хотя жутко хочется захихикать: Дашка вечно придумывает своим игрушкам дурацкие имена. Откуда только берет такие? Вот и потрепанный одноглазый медведь у нее — Хиллсли, розовый пластиковый пони — Абрук, а кудрявый щенок — Блумгейт. На мой вполне резонный вопрос, почему бы ей не назвать их по-человечески Васей, Петей, Бармаглотом или, на худой конец, Радугой и Бобиком, вразумительного ответа я так и не получила. То, что они сами представились ей подобным образом при знакомстве, было весьма интересной версией, которая при ближайшем рассмотрении все же не выдерживала никакой критики. Но во мне, как и во всякой наивной мамаше, все ж таки еще теплилась надежда на то, что дочурка решит открыть секрет возникновения столь необычных кличек. А пока у нас проходило традиционное вечернее чаепитие: мы дружно сидели на крошечных стульчиках вокруг

Публикуем на сайте отрывок из повести А. Дюма-отца «Тысяча и один призрак»: ------ ... Доктора, сопровождавшего Вальтера Скотта во Францию, помнится, звали Симпсоном. Это был один из самых выдающихся членов Эдинбургского факультета, поддерживавший связи с наиболее известными людьми в Эдинбурге. В числе этих лиц был судья уголовного суда, имени которого он мне не назвал. Во всей этой истории он счел нужным сохранить в тайне одно лишь это имя. Этот судья, которого он лечил, на вид совершенно здоровый, таял день ото дня: он стал добычей мрачной меланхолии. Семья несколько раз обращалась с расспросами к доктору, тот, со своей стороны, расспрашивал своего друга, который отделывался общими фразами, усиливавшими его тревогу, так как ясно было, что тут скрывается тайна, которой больной не хочет выдать. Наконец, однажды доктор Симпсон так настойчиво стал просить своего друга сознаться в своей