Публикуем на сайте жуткий рассказ «Октябрьская игра» американского писателя Рэя Брэдбери. ------ Он положил револьвер обратно в ящик стола и запер его. Нет, не так. Так Луиза не будет мучиться. Она умрет, все кончится, и никаких мучений. Для него же было чрезвычайно важно, чтобы ее смерть была прежде всего долгой. Долгой и изощренной. Как продлить ее мучения? И главное, как это осуществить? М-да. Стоя перед зеркалом в спальне, мужчина аккуратно застегнул запонки на манжетах. Он достаточно долго стоял, слушая, как внизу, за стенами этого уютного двухэтажного дома, по улице носятся дети; эти дети — шуршат, словно мыши, словно опавшие листья. По детскому шуму можно было определить, какой сегодня день. По их крикам можно было понять, что сегодня за вечер. Узнать, что год клонится к закату. Октябрь. Последний день октября с его масками-черепами, выдолбленными тыквами и запахом свечного

Иван Петрович Панихидин побледнел, притушил лампу и начал взволнованным голосом: — Темная, беспросветная мгла висела над землей, когда я, в ночь под Рождество 1883 года, возвращался к себе домой от ныне умершего друга, у которого все мы тогда засиделись на спиритическом сеансе. Переулки, по которым я проходил, почему-то не были освещены, и мне приходилось пробираться почти ощупью. Жил я в Москве, у Успения-на-Могильцах, в доме чиновника Трупова, стало быть, в одной из самых глухих местностей Арбата. Мысли мои, когда я шел, были тяжелы, гнетущи… «Жизнь твоя близится к закату… Кайся…» Такова была фраза, сказанная мне на сеансе Спинозой, дух которого нам удалось вызвать. Я просил повторить, и блюдечко не только повторило, но еще и прибавило: «Сегодня ночью». Я не верю в спиритизм, но мысль о смерти, даже намек на нее повергают меня в уныние. Смерть, господа, неизбежна, она обыденна, но,

— Вали к себе под лестницу, тварь! Отец опять пьян. Прячусь, увернувшись от брошенной мне в голову пустой бутылки. Это то, что я умею делать лучше всего. Уворачиваться и прятаться. Иначе бы я давно умер. — Проклятый урод, чтоб ты сдох! — пьяные вопли раздаются откуда-то сверху. Прячусь под лестницей, вглядываясь в темноту сквозь щели между ступенями. Здесь он меня не достанет. Слишком большой и неповоротливый, не пролезет. Я маленький, смогу забиться в дальний угол и переждать. Может быть, даже смогу укусить его. — Эй ты, выродок! — вопли уже ближе. Ступени скрипят и стонут под его весом. Мне на голову сыплется пыль. Чихаю. Вижу его ногу прямо перед собой. Протягиваю руку и резко дергаю за щиколотку. Надоел. Слишком громкий. Теперь будет хорошим. Тихим. Ну и тяжелый же он. Затаскиваю его к себе, под лестницу. Пришлось сломать его. Мягкий. Вкусный. Ем. * * * Джереми был чертовски рад,

Я — лунатик. Началось это давно, в детстве, когда отчим сказал, что я разговариваю во сне. Меня он тогда этим не удивил, как и тем, что добавил через пару месяцев, что я, оказывается, ещё и хожу во сне. Я даже гордилась этой своей особенностью. Потом я уехала в другой город учиться, и мои ночные походы прекратились. Но всё началось снова на выпускном курсе. Как-то утром соседки по комнате сказали мне, что я стала ходить во сне. Сначала они думали, что я просто просыпаюсь ночью и иду в туалет по каким-то своим женским делам — они слышали, как я закрываю дверь туалета на щеколду, как мою руки и так далее. Потом одна из соседок насторожилась. Она каждый раз просыпалась от скрипа моей кровати, и в одну из ночей увидела, как я выхожу из комнаты и иду куда-то в коридор. Дверь туалета не скрипела, вода в кране не бежала, и соседка сделала вывод, что я бродила где-то по этажу. Я и сама стала

— О, что это за магазин? — Кристина показала на неприметную дверь. — Конфискат, — прочитал Алексей, — у неплательщиков вещи отбирают, потом продают. Можно зайти, в принципе. Но самое лучшее скупается приставами. — Давай зайдем. Мало ли, вдруг что хорошего перепадет. «Действительно, квартиру надо обставлять, только купили, — подумал парень, — а с другой стороны на новый год сколько уже ухнули. Подарки всем, жратва». — Ладно, только на пару минут. В магазине пахло канцелярией, каким-то официозом, государственным учреждением, как если бы военные захотели построить магазин хозтоваров по ГОСТу пятидесятых годов. Бытовая техника, убитые компы, потрепанная мебель... Ладно, хоть одежды нет. Интересно, трусы с чиркашами они тоже описывают? Из размышлений парня вывел голос жены: — А откуда к вам товар попадает? Лысый грузный продавец, вздохнув, посмотрел поверх очков: — В основном за кредиты

Была темная беззвездная ночь. Штиль застал нас в северной части Тихого океана. Точного нашего местонахождения я не знал, потому что всю эту утомительную безветренную неделю солнце скрывалось за тонкой дымкой, которая словно плыла над самыми мачтами, время от времени опускаясь ниже и укутывая окружающее нас море. Поскольку ветра не было, мы закрепили румпель, и на палубе я пребывал в одиночестве. Вся остальная команда — двое мужчин и парень — отсыпалась в носовом кубрике, а Уилл, мой друг и владелец этого маленького судна, спал в своей маленькой каюте на корме. Внезапно из темноты до меня донесся возглас: — Эй, на шхуне! Он прозвучал настолько неожиданно, что от удивления я даже не отозвался сразу. Голос, странно хриплый и словно нечеловеческий, вновь послышался откуда-то из темноты со стороны левого борта: — Эй, на шхуне! — Эй! — крикнул я в ответ, успев прийти в себя. — Кто вы такой?

Примерно за месяц до срока сдачи материалов Эдди Кэрролл вскрыл коричневый конверт, и в руки ему скользнул журнал «Северное литературное обозрение». Кэрроллу часто присылали всевозможные журналы: по большей части они носили названия вроде «Плясок на кладбище» и специализировались на литературе ужасов. Приходили и книги. Квартира в Бруклине была завалена книгами: гора на диване в кабинете, стопка возле кофеварки. Везде. И все это — сборники ужастиков. Прочитать их полностью не представлялось возможным, хотя когда-то (тогда ему было тридцать с небольшим и он только что стал редактором альманаха «Лучшие новые ужасы Америки») Кэрролл старался ознакомиться с каждой книгой. Он подготовил к печати шестнадцать томов «Лучших новых ужасов», посвятив альманаху уже треть своей жизни. Это означало, что он потратил тысячи часов на чтение, редактирование и переписку — тысячи часов, которых никто ему

Темное помещение, похожее на старый склад, освещалось тусклым светом луны, выглядывавшей через разбитые окна под потолком. В центре стоял стол, похожий на операционный. На нем лежал человек — девушка, еще живая. Дина сидела в укрытии и боялась даже пошевелиться. Страх буквально парализовал ее, она пыталась сдержать тошноту, которая то и дело подкатывала. Ей оставалось только смотреть и надеяться, что ее не заметят, что все закончится и ей удастся выбраться отсюда... Тем временем появилось существо, которое заправляло сегодня действом в этом своеобразном анатомическом театре. Выглядело оно странно и пугающе: рост 180 сантиметров, широкая темная накидка с капюшоном, из-под накидки выглядывали только руки и лицо. Лицо… Сложно было назвать лицом огромный птичий череп, такой белый, что казалось, даже в абсолютной темноте оно будет светиться тусклым неживым светом. Длинный клюв был постоянно

В ту ночь ему не спалось от какого-то смутного чувства тревоги, которое, казалось, висело в воздухе застарелой пылью и не давало дышать полной грудью. Сергей повернулся на спину, прислушиваясь к ночным звукам, наполнявшим загородный дом. Рядом спокойно и тихо посапывала жена, ее черные локоны ниспадали на подушку, обрамляя миловидное загорелое лицо. Прозрачная лунная ночь кружила вокруг дома, ее наполнял запах жаркого июля и жужжание насекомых. Мужчина вздохнул, взгляд скользил по беленому потолку, сон никак не шел. На электронных часах, тускло поблескивающих оранжевым светом, виднелись цифры. Час ночи. Какое-то время Сергей ворочался в кровати, затем сходил попить воды и снова лег. Два часа ночи. От нечего делать он проворачивал в голове происходящие днем накануне события. Вечеринка получилась скромной, но очень душевной и приятной. На тридцатилетие Сергея пришли только самые близкие

Возвращаясь домой из школы, девочка обнаружила стопку полароидных снимков, лежащих в сточной канаве. Она из любопытства подняла их и начала просматривать снимки на ходу. На первом фото был запечатлен силуэт человека, стоящего вдалеке на каком-то однородном сером фоне, так что даже нельзя было различить его черт. Девочка сунула фото вниз стопки и начала изучать следующую. На нём был тот же человек, но стоящий чуть ближе. Девочка быстро пролистала несколько фотографий. На каждом следующем снимке человек стоял чуть ближе, а его внешность была видна все яснее. К десятой фотографии стало проступать выражение лица человека — он явно был безумен, и лицо было искажено в жуткой гримасе. Рот его был открыт, и в нём виделись клыки, как у зверя. Это напугало девочку, но она продолжала просматривать фотографии. К девятнадцатой фотографии человек уже стоял так близко к объективу, что его лицо