Года полтора назад мы переехали в новый дом, но речь пойдет о квартире, в которой я и моя семья жили раньше. Для начала стоит сказать, что квартира построена немцами после войны и в ней многое произошло за столько лет, так что неудивительно, что она стала «нехорошей». В ней жили еще мои прабабушка и бабушка, потому мы стали такими же жильцами. Мама рассказывала, что я, будучи еще маленьким ребенком, показывала в углы и на ломаном детском языке говорила про «странного дядю». По мере взросления я всё чаще замечала странные вещи. Когда я шла в темноте по коридору в комнату, мне иногда казалось, что кто-то смотрит в спину, а трусихой или параноиком я никогда не была. Создавалось впечатление, что кто-то за мной идет, что вот-вот схватит, и я торопилась в комнату. В зеркальном отражении я периодически видела всякого рода тени, но ссылалась на разыгравшееся воображение. Иногда ночью доводилось

Значит, работаю в ангаре — в помещении где летом жара, а зимой холод. Работаю с помощником, но он постоянно в разъездах. Как всегда и везде, старые коммуникации дают о себе знать — раз в неделю систематически пропадает свет, вокруг тьма, ни окон, ни дверей, на улице холодно, ангар отапливается электричеством — в общем, вы понимаете. Обычно оно всегда так получается, что чем срочнее заказ, тем больше вероятность вырубания света. Железный ангар разделен на два этажа. Второй этаж — склад другой фирмы. Там шубы, шкуры животных, кожа и прочий галантерейный брухт. Итак, дано: вечером мне нужно сделать 30 электроник при норме 20 в день (если не отвлекают — а отвлекают раз в 5-10 минут). Коллега в разъезде. На улице минус 2 градуса, в ангаре — плюс 2. Отопления нет, потому что с утра выключился свет. Я в кромешной тьме (дверь для света-то не откроешь), закутанный в плед, окоченевшими руками

Это мне брат рассказал. Он лет шесть назад служил в морском флоте, и было это всё в городке Новоозёрное, что близ Евпатории. Это военный городок, но ночью нельзя пройти в часть даже через КПП, там никогда не бывает чужих. Там плац — всё это закрытое, ограждённое место, и только море, и всё вокруг перекрыто и охраняется, то есть «враг не пройдёт». Да там и спрятаться негде — я знаю, я же ездила на присягу. Тральщик, на котором служил брат, стоял последним у причала. Справа от него, метрах в десяти — высоченное ограждение из плит, которым заканчивается причал, а за ним — только море, и там эти корабли все стоят. В ту ночь там был только их маленький тральщик «Мариуполь», вернувшийся из учений, больше никаких других кораблей не было. Так вот, брат рассказывает, что стояли они с другом на вахте. Было около двух часов ночи, в три они должны были смениться. Тут Мотор (такая была кличка у

У меня осталось мало времени. Руки пока слушаются, но судя по тому, как распространяются пятна, нужно писать быстро. Если вы читаете это — значит, вы пришли сюда, в мою квартиру, и нашли эту тетрадь. Возможно, вы бежали из другого города. Возможно, вас преследовала тварь, и вы забежали в первую попавшуюся квартиру — мою, дверь в которую я предусмотрительно оставил открытой. Можете брать что хотите — еда, если не испортится, одежда, посуда, — мне не жалко. Мне скоро будет уже не нужно. Прошу вас об одном. Если вы увидите меня или Аллу не лежащими где положено (на полу), пожалуйста, остановите нас. Алла уже вряд ли встанет, а вот я — возможно. Первый раз я увидел его во вторник. Я шел утром на работу на завод, а он двигался мне навстречу. Двигался — лучшее определение, потому что «шел» трудно применить к его шатающейся, рваной, механической походке. Это был не совсем бомж — скорее,

Сами знаете, как оно бывает — устаёшь от большого города, от людей и вечной суматохи, от запаха улиц, льющегося в форточку, и тусклой припылённой зелени. Вот и мы с супругом, как-то одновременно, почти спонтанно, приняли решение сдать на год нашу квартиру, а самим махнуть жить на дачу. Благо фазенда наша загородная благоустроена не по-дачному, там и отопление есть, и колодец с насосом, электричество имеется. Банька, опять же. Муж у меня художник, а я, вообще-то, продавцом последние годы работала, в свободное время развлекая себя написанием коротких рассказов. Так вот и порешили — отдохнуть год подальше от города, наедине друг с другом. Заняться творчеством, иногда встречаться со знакомыми. Фрилансить понемногу, если денег вдруг будет не хватать. Но главное, чего желали мы оба — тишины. Квартиросъёмщики нашлись довольно быстро — такая же семейная пара. Муж, смеясь, назвал их

История эта произошла с моим знакомым. На момент нашего разговора, а было это, наверное, году в 1997, ему было примерно 74 года. Прожил он тяжелую жизнь, прошёл всю войну, голод и трудные послевоенные годы. Поднимал, как все, страну из разрухи, работал и вырастил двух замечательных сыновей. Человек он был добрый, не озлобленный на людей, несмотря на свою нелёгкую судьбу. Мы его звали просто — дед Юра. Как-то в разговоре я, тогда ещё молодая девчонка, спросила его: «Деда Юра, а ты в Бога веришь?» — а он так посмотрел на меня многозначительно и произнёс: «Не знаю, девонька, вроде верю, но я Его не видел, а вот то, что видел, до сих пор толком объяснить не могу». Поводов не верить в правдивость истории у меня нет. Наверное, потому что я видела, как этот человек мне рассказывал всё это. Как в какой-то момент у него выступали слёзы, и как трудно ему было это вспоминать, каким тяжелым и серым

Расскажу про случаи в деревушке Обь, где был всего раза три. Туда мы два раза катались отдыхать семьей, в нашу фамильную избу, построенную самим дедом. Непосредственно иметь контакт с поселком не приходилось — как уже говорил, бабка с дедом жили поодаль, хотя разок знакомые дед с внучкой в гости наведывались. Хорошее место. Очень любил тамошний густой и высокий лес, а вот речку не очень: уж больно она холодноватая, даже в самое знойное лето — ключи, видать. Как раз таки с ней и будет связано первое воспоминание. Плавал я как-то еще мальчишкой на камере (та, что колесная) надутой как раз в той самой речке Дубна. Со мной дед был и отец, втроем купались в жаркое лето. Течение несильное, да и река в этом месте глубока только в самом центре, вот я и бороздил туда-сюда. Отплыл опять подальше от своих, остановился немного продрейфовать... и чую, что мне пальцы что-то щекочет на левой ноге.

Сижу с ребёнком, в садике скарлатина. Вызывают на работу — так и так, без тебя никак. Вызываю жену домой, сам одеваюсь и говорю сыну (три года): — Посидишь один до вечера? (Он не знал, что сейчас мама придёт) — Нет, мне страшно будет. — А чего тут бояться-то? Мультики посмотришь один. — Я мальчиков боюсь. — Каких мальчиков? — Они там, в зеркале, мёртвые. Аж волосы дыбом встали. Вечером с родителями поговорю о квартире этой.

Страх — вот та тема, в которой большинство из нас находит истинное удовольствие, прямо-таки какое-то болезненное наслаждение. Прислушайтесь к разговорам двух совершенно незнакомых людей в купе поезда, в приемной учреждения или в другом подобном месте: о чем бы ни велась беседа — о положении в стране, растущем числе жертв автомобильных катастроф или дороговизне лечения зубов, собеседники то и дело касаются этой наболевшей темы, а если убрать из разговора иносказания, намеки и метафоры, окажется, что в центре внимания неизменно находится страх. И даже рассуждая о природе божественного начала или о бессмертии души, мы с готовностью перескакиваем на проблему человеческих страданий, смакуя их, набрасываясь на них так, как изголодавшийся набрасывается на полное до краев, дымящееся блюдо. Страдания, страх — вот о чем так и тянет поговорить собравшихся, неважно где: в пивной или на научном

Лежу в квартире один, вся родня разъехалась. Лежу, значит, слушаю музыку да с девушкой переписываюсь. И тут как молнией ударило. Ног не чувствую и смеяться начинаю. Тихо и задыхаясь. И пишу девушке одно и то же сообщение: «Помоги». И все. Раз двадцать написал, тем временем отнялась левая рука и нижняя половина живота. Не на шутку охренел, но смеяться продолжил. Страшно, пишу ей дальше, опять же: «Помоги». И слезы из глаз текут. Напротив кровати стоит зеркальный шкафчик с бокалами, сдуру туда глянул — а там мое отражение с широко раскрытым ртом и глазами навыкат. Испугался еще сильнее, отнялось все, кроме правой руки — ею в панике по нетбуку стучу: «Помоги». Девушка отвечает что-то, а я пишу и пишу. В итоге расхохотался в голос, упал с кровати и уснул с рукой на клавиатуре. С утра посмотрел — там какая-то бессвязная мешанина из букв. С тех пор иногда немеют разные части тела, смеюсь