Утреннее небо было тускло-оранжевым, в воздухе остро пахло нефтью с застроенных берегов Хьюстонского судоходного канала. Летним утром, когда тянуло бризом с Мексиканского залива, учуять запах канала можно было и далеко на севере. А то и в Арканзасе. Запах процветания. На заднем дворе своего дома Хэл с Библией в руках готовился к подступающему дню так, как это уже стало для него традицией. Он позволил книге раскрыться в руках на произвольной странице. Рука Господня управляла этим шансом, как он всегда знал. Но сегодня — о, сегодня увиденное поистине его потрясло. — Благодарю тебя, Господи, — пробормотал он, — за заботу о недостойном рабе Твоем. Закончив читать, он закрыл книгу с большой печатью штата Техас на обложке и зашел на кухню. Мэдди только начала накрывать к завтраку, и в кухне царили ароматы бекона и кофе. Утреннее солнце золотило окна, пробиваясь сквозь желтые занавески,

Из всех занимательных историй, произошедших на моём жизненном пути, наибольшее мистическое впечатление произвёл на меня случай времён моего пребывания в местах не столь отдалённых. Волею случая я, будучи молодым и очень наглым босяком, умудрился попасть в районную тюрьму близ небольшого таджикского посёлка Оби-Сурх. Если вам вдруг не случалось бывать в подобных учреждениях, поясню, что оно представляло собой скверное, неуютное, невероятно древнее здание, наверняка задуманное ещё зинданом, дабы устрашать дремучих обитателей окрестных кишлаков, живущих предрассудками о джиннах и гулях, скрывающихся во мраке, порождаемом тенью птицы Рух. Большинство камер располагались в тесных полуподвальных помещениях, в каждом из которых ютилось несоразмерное площади количество заключённых, и если бы не толстые каменные стены, клянусь Богом, монотонная какофония их хаотичного, наполненного усталой

— К стене! Панырин привычным, отработанным за годы отсидки, движением прижался лбом к стене и широко расставил ноги и руки. Вообще Паныриным он был только по паспорту и в уголовном деле, а так-то многие обитатели 4-й Бичугинской исправительно-трудовой колонии знали его под прозвищем «Жмых». Пока офицер-контролёр с лязгом открывал дверь в камеру, Жмых лениво размышлял о том, что только обвык он на предыдущей хате, как снова подняли его под вечер с вещами и отправили в новые места. Не любил он переезды из одной камеры в другую. Во время этого, нового тюремного срока ему пришлось сменить две «хаты». Теперь его ждала третья, и он не знал, с кем придётся делить стол и дом в ближайшие месяцы. Всякие сокамерники могут попасться. — Входите! Жмых поднял с пола спортивную сумку с пожитками и вошёл в камеру. Как и десятки раз до этого, его нос первым оценил новое место. Пахло привычными ароматами