Когда я приехал в этот скучный провинциальный городок, где живёт моя тётя, то сразу понял: впереди меня ждут семь дней уныния. Улицы, застывшие во времени, и дома с одинаковыми черепичными крышами не предвещали ничего интересного. Я бродил по городу, и мой взгляд привлёк маленький книжный магазин, который больше походил на заброшенное кладбище книг. Продавец, пожилой джентльмен в очках, усмехнулся, когда я настойчиво пытался найти что-то, что привлекло бы моё внимание. — Скажи, юноша, ты когда-нибудь слышал о Башне Снов? — загадочно прозвучал его вопрос. — Башне Снов? — я обернулся на голос и покачал головой. — Это что-то вроде местного мифа? Продавец хмыкнул. — Миф, легенда... Кому как нравится. Но скажу тебе одно, сынок, за каждой историей стоит доля правды. — А Вы знаете что-то о ней? Продавец взглянул на меня сквозь очки и медленно кивнул. — Кое-что. Башня Снов стоит на северной

– Двадцать два… Двадцать три… Двадцать четыре… Все, мест нет! Мест нет, я сказала! Дородная тетка в белом халате преградила Ивану путь, растопырив руки. – Э… – Иван растерялся. – Да я же всего один остался. Он беспомощно окинул взглядом опустевший холл плавательного бассейна. Еще недавно тут толклись типичные любители вечернего вольного плавания: бабульки – божьи одуванчики – эти обычно занимают крайние дорожки и плывут медленно, словно черепахи; молодые парочки – такие приходят будто и не ради плавания, а зависают у «мелкого» края бассейна, цепляясь за разделительные поплавки, и, обхватив друг друга, перебирают ногами, чтобы оставаться на плаву; мужчины неопределенного возраста – эти занимают дорожку посредине и сосредоточенно, как паромы, бороздят бассейн туда-сюда. Все они, переобувшись в резиновые тапочки, просочились в узкие двери мимо тетки в халате и, получив ключ от шкафчика,

Время: 12:50 Крики одноклассников, смех и множество других эмоций. Вся эта школьная атмосфера которую нельзя забыть. Я сидел за партой и разговаривал со своим другом Вадимом. Разговаривали о всём, о чём можем. Была перемена и криков и болтовни в классе значительно прибавилось. -Слушай Артём. Сказал мне Вадим. -Да? -Давай сходим в столовую, а то жрать захотелось. Почёсывая свой живот сказал мне Вадим. Ну, а так как я сам того хотел, то согласился и мы вышли из класса. Протискиваясь сквозь толпу школьников моего возраста и младше, я заметил одну девочку которая очень странно выглядела. Была вся бледной, волосы растрёпанные и была в каких то лохмотьях. Не сильно придав этому значению мы всё же продолжили идти в столовую. Дождавшись своей очереди мы взяли по обеду и уселись за ближайший свободный стол. -Вадим, а ты ничего не заметил странного? -Дфа нфт. С набитым ртом ответил мне Вадим. -Я

Высокий монах медленно шагал по неприметной лесной тропке. Но и, не будь тропки, не сбился бы с пути. Сколь здесь хожено-перехожено, захочешь – не забудешь. Отец Иона – такое имя путник получил в монастыре – остановился, тяжело опершись на посох. Присел бы на землю, да потом не встать. Ноги совсем непослушны стали. И то – сколь проклятий ему слали, пока в миру жил, видать, какое и дошло. Монах криво усмехнулся и двинулся дальше. Из кустов справа выпорхнула малая птаха, пронеслась мимо лица, чуток крылом не задела. Отец Иона отшатнулся, побледнел. По спине пробежал холодок. Вспомнился крик Дарьин: «Не будет тебе покоя ни днем ясным, ни ночью темной. Будь то птаха малая, будь то змейка серая, будь то нетопырь ночной – во всех тварях живых будешь видеть души, тобой загубленные. И за мою любовь проклят будь!» Дарья… Убил он ее за те слова. И рука не дрогнула, и сердце не защемило. А любил

Он вернулся. Опять. Ранним утром ее вырвал из тревожного сна звонок в дверь. Она заранее знала, кто стоит на пороге. Все еще сильно ныли синяки и ушибы, оставшиеся на ее лице и теле после его предыдущего возвращения. Огромный синяк на правой стороне лица пульсировал болью, если к нему прикоснуться, но пожелтел и стал не таким заметным, как несколько дней назад. Если понадобится выйти на люди, придется закрашивать его «тоналкой». Ей было не привыкать. В дверь снова позвонили. Звонок, как будто стесняясь, нарушил тишину огромного дома. Ее спальня находилась на втором этаже, и она стала спускаться вниз по красивой деревянной лестнице, к входной двери. Вчера вечером она уснула прямо в домашнем халате, который носила уже вторую неделю, не выходя из дома с момента его прошлого возвращения. По пути к двери она проверила, на месте ли его охотничье ружье. Оно было на кухне. Там, где она его

Невеста Ну и скучища же эта кретинская виктимология. Земельно-имущественные отношения тоже, конечно, тоска. И ювенальная юстиция не дискотека с мальчиками, но от виктимологии у меня, того и гляди, разовьется маниакально-депрессивный психоз. Мало ли что у девушек маниакального не бывает. Послушаешь с мое, что Стрекозел с кафедры несет, как мямлит, как пыхтит, почесывается, сморкается, ищется… Не только психоз – трихомоноз огрести можно, а то и свинку. Особенно Стрекозлу про извращенцев хорошо удается, про педо-зоо-некрофилов всяких-разных, безобразных. Он, когда про них начинает, разве что не облизывается от счастья – так ему по душе, видать, то, что эти филы творят. Развесит на доске таблицы со схемами и давай указкой водить да терминами сыпать. А у меня от расчленений, асфиксий и насильственных половых актов мороз по таким местам, что и сказать зазорно. Сегодня у Стрекозла явно

Земля поехала под ногами, когда я в очередной раз налег на лопату. Зашевелилась, будто живая, задрожала, как заведенный трактор. Музыкальным звоном отозвались стекла в доме. Одно из них лопнуло, усыпав цветочную клумбу крупными осколками. Истерично завопила сигнализация «тойоты», и вороны, снявшиеся с деревьев, поддержали ее громким граем. Землетрясение! Пальцы непроизвольно вцепились в черенок лопаты. Волнение почвы продолжалось: заросли малины вдоль забора ходили ходуном, словно кто-то нарочно тряс тонкие колючие ветки, провода на столбах раскачивались из стороны в сторону, покатилось по выложенной плиткой дорожке оцинкованное ведро. С соседского дома грохнулась антенна, съехала по крыше да так и повисла, раскачиваясь на кабеле. Под ногами плясали мелкие комья земли, подпрыгивая, как попкорн на сковороде. Толчки прекратились так же внезапно, как и начались. Наступила тишина,

Не помню, когда мои вылазки на заброшенное училище стали нормой. Хотя здесь природа давно и безоговорочно одержала верх над цивилизацией, но в перекроенных временем зданиях всё ещё угадывается их назначение. Вон то с огромными пустыми оконными рамами высотой метра четыре — явно бывший спортзал. Вон то низкое с маленькими комнатами-кармашками и грязно-голубой плиткой — душевая. Вон то с двустворчатыми деревянными дверями и чудом уцелевшей фрамугой над ними — главные корпус. На третьем этаже там актовый зал, на втором кабинеты, некоторые из которых весьма забавны и непривычны, у меня в школе таких не было, или я не знал об их существовании. Вроде каморки непонятной формы с кучей углов и одним окном, обклеенной обоями с красивыми крупными цветами, вполне натуралистично нарисованными. В той каморке стоял стул, и я любил раньше приходить туда и сидеть, изучая игру света во множестве

Каждый год люди приходят в лес за чудом. Каждый год они приносят с собой желания. И каждый год лес терпит. До поры. В.С. Морро Примечания автора: Если вы искали новогоднюю сказку — вы ошиблись лесом. Этот роман — не про праздник. Он про то, что происходит, когда праздник начинает жрать. Когда желания, накопленные годами, становятся тяжелее, чем сами люди. Когда “волшебство” — это просто хорошо упакованная пустота. Я не люблю Новый год. Не потому что он шумный, а потому что он лживый. Он обещает, что всё будет хорошо, а потом тихо уходит, оставляя вас с похмельем, разбитой ёлкой и очередным “в этом году я точно начну жить”. “Зимний голод” — это не хоррор. Это инструкция по выживанию в мире, где желания стали хищниками, а чудо — формой насилия. Я писал это от лица духа леса. Потому что только тот, кто видел слишком много, может говорить честно. Если вам станет страшно — значит, вы ещё

Панельная девятиэтажка на окраине города встретила Антона темными провалами окон и равнодушным серым фасадом, покрытым глубокими, точно шрамы, трещинами. Однокомнатная квартира на седьмом этаже, с потрескавшимся старым линолеумом и въевшимся запахом чужой, затхлой жизни, досталась ему почти даром. — Подозрительно дёшево, — запоздало подумал Антон, но сразу отбросил эту мысль, ведь кошелёк после переезда был почти пуст. Первые дни прошли в лихорадочных попытках обжиться. Антон скоблил, мыл, расставлял немногочисленные пожитки, тщетно пытаясь разогнать гнетущую тишину подъезда, от которой звенело в ушах, и вывести странный, въедливый запах – острую смесь пыли, затхлой сырости и чего-то еще, с едва уловимым металлическим привкусом. Этот запах, казалось, исходил от самих стен, пропитав старые обои, каждую щель. Соседей он почти не видел, лишь изредка пересекался с ними на тускло освещённой