Рассказываю со слов отца, он любит эту историю по десятку раз рассказывать всем, кто рад слушать. Он преподавал тогда физику и каждый день ездил в метро. Дело было давно, тогда наше метро еще Ленинградским называлось. Ехал он как-то после работы, и тут поезд остановился в тоннеле. Пассажиры не паникуют, все своими делами занимаются. Только стал слышен звук, будто то ли вода где-то журчит, то ли сквозняк тоннельный. По громкой связи сказали, что поезд скоро возобновит движение. И тут погас свет. Мобильников, чтобы подсветить, тогда не было, и люди в темноте начали волноваться. Кто-то зажег зажигалку, но толку от нее было мало. В вагоне начала плакать девочка. Люди понемногу стали тревожиться и ворчать, дескать, что за безобразие. Сквозь ворчание отец различал звуки из тоннеля: журчание стало громче. — Пути подтопило, — со знанием дела сообщил какой-то пассажир. — Долго стоять будем. Люди

В Крыму дело было. Однажды, возвращаясь с ночной смены, я, как обычно, проходил рядом со старым кладбищем. Кладбище это в пригороде, и последний раз там хоронили во время войны, потому и стоит там бетонный Алеша. Почему его не снесли — во-первых, пригород, во-вторых, местность больно затопленная. Вокруг кладбища метров через 50 расположен частный жилой массив. Итак — май, ночь, цикады, около часа ночи. Я иду по асфальту в двадцати метрах от кладбища, немного в подпитии (пиво). Вдруг слышу резкий железный скрип. Я растерялся, остановился и сильнее сжал перфоратор в руке. Дальше — больше. Со стороны Алеши из кустов сирени начинает идти зеленоватый свет. Я замечаю расползающийся оттуда то ли туман, то ли дым. Продвигаюсь боком, стараясь не шуметь. И почти у угла обвалившейся оградки замечаю, что рядом с оградкой с той стороны кладбища стоит, прячась, похожее на старика существо, все в

Отрывок из книги Майи Быковой «Легенда для взрослых»: ----- Из Калуги написала А. М. Митина: «Мне даже не верится, что через много лет я смогу открыто рассказать о том, что видела в далекие тридцатые годы. Время то было суровое, с наказаниями и обвинениями. Чуть что — сразу: «Ты оппортунист!» (как это напоминает статью одного досужего ученого). В самом начале тридцатых годов мой дед одним из первых вступил в колхоз и работал на пасеке. В то время на Рязанщине еще были большие массивы лесов, перерезанные болотами и оврагами. Как-то раз пришел он с пасеки такой расстроенный, что смотреть даже на него было жутко. Бабушка по доброте душевной стала его расспрашивать, а он, закрыв лицо руками, отвечал. Она только всплескивала руками и вскрикивала: «Ой!». Мне хотелось услышать, о чем они там... Дедушка то и дело произносил слово «он», да так странно, будто змею увидел. Утром бабушка собрала

Теперь Ирэн почти бежала, ее каблучки отбивали по гладкому бетону тревожную чечетку безнадежно опаздывающего. В голове жужжал навязчивый рефрен — в этой жизни абсолютно все не то, чем кажется. Новый молл на окраине города работает отнюдь не круглосуточно; симпатичные охранники на поверку выходят бездушными козлами, наглухо иммунными к флирту; да и сама она, если на то пошло, вовсе не успешный бьюти-блогер и фэшн-чиф Ирэн Джи Гумилева, а усталая разведенка Иришка Григорьевна Вяхирева с кабальным кредитом на шее. И ей нужно во что бы то ни стало успеть снять наличку… Охранники торгового центра медленно, но неотвратимо выдавливали последних посетителей. Воплощение глухой массы и безжалостно-недружелюбной системы, они наступали из широких проходов меж бутиками, пастушьими собаками сгоняя людей к выходам и спускам на парковку. Ирэн чуть не споткнулась и остановилась — в десятке метров

Это случилось со мной два года назад. Я тогда решил «откосить» от армии. В военкомате прикинулся суицидально настроенным дурачком, и меня направили в психиатрическую лечебницу на обследование. На самом деле, ничего особенного в ней не было — больница как больница. Разве что заняться там было абсолютно нечем, и приходилось дни напролет читать. Туалет там был ужасен: представьте себе помещение два на три метра, вместо унитазов просто дырки в полу, постоянно полно народу и дверь никогда не закрывается, чтобы санитарки могли наблюдать за всем происходящим внутри. Когда я зашёл в туалет в первый раз, чтобы почистить зубы, то обратил внимание на странную штуку. На подоконнике стояла располовиненная полуторалитровая бутылка с водой и размокшими корками хлеба. Санитарка, пожилая женщина лет за шестьдесят, сказала, что почти все больные приносят хлеб после ужина в туалет и оставляют его там в

Могу не без гордости заявить, что работа водителем в Антарктиде — одна из самых тяжёлых и опасных работ на планете. В адовый пятидесятиградусный мороз вездеходы (какими бы брутальными и мощными они с виду не были) имеют плохую привычку постоянно ломаться, и приходится их чинить, менять узлы, а некоторые действия надо выполнять голыми руками. И это ладно пятьдесят. А если 60 или 70? А если еще и пурга сверху? Слава Богу, что ниже 80 морозы бывают только пару дней в году! Вдохнёшь ртом резко и глубоко — воспаление лёгких обеспечено. Настоящий праздник, когда термометр показывает минус 30 — хоть загорай выходи. Курорт. Попал я на сей далёкий материк не случайно, а даже целенаправленно — мечта такая была с детства, книжек и фильмов пересмотрел. В армию напросился в танковые, отслужил механиком-водителем, получил корочки, а это значило, что я получал допуск к гусеничной технике. Ну и подал

Это случилось в 2008 году. Как раз тогда я поступил в университет, где познакомился с одним человеком, ставшим позднее моим другом. В ту пору нашим общим интерсом была постапокалиптика. Мы посещали различные сайты соответствующей тематики, читали книги, смотрели фильмы, подолгу обсуждали всевозможные сценарии конца света и методы выживания в экстремальных ситуациях. У каждого из нас был собран так называемый «тревожный чемоданчик», где мы хранили набор средств первой необходимости на случай «чрезвычайной ситуации». До некоторых пор этим наше увлечение и ограничивалось. Но вот однажды мы прочитали на форуме, что в окрестностях нашего города есть несколько заброшенных бомбоубежищ времен Холодной войны. Конечно же, такие вещи казались нам привлекательными. И мы решили на ближайших выходных посетить одно из этих мест. Выбирали недолго: решили пойти в то убежище, которое, судя по описанию на

В тот вечер мы с сестрой Мариной возвращались домой из деревенского клуба. Вернее, в ту ночь, а не вечер — засиделись мы допоздна. Деревня у нас очень маленькая, всего пара десятков жилых домов, стоящих на одной длинной улице. Порой от одного дома до другого нужно пройти расстояние в несколько сотен метров, заросшее бурьяном и кустарником — некогда ранее здесь тоже стояли жилые дома, были огороды, но со временем деревня вымирала. Домов осталось меньше четверти — тут и там виднелись развалины, печально смотревшие пустыми глазницами окон на дорогу, а то и просто заросли крапивы и лопухов выше человеческого роста. Автобусы в это Богом забытое место уже не ходили — нужно было добираться пешком из соседнего села. Магазин не работал: хлеб и другие продукты привозили на машине раз в неделю и торговали прямо на улице. В этом «прекрасном» месте и жила моя бабушка, к которой я с сестрой приезжала

В малолетстве мне вместе с родителями-офицерами довелось год провести на Новой Земле — одном из островов архипелага, затерянного в Северном Ледовитом океане. Родные там находились по долгу службы: в нескольких десятках километров от части проводились испытания неких бомб, чуть ли не водородных, ударной волной от детонации которых бараки и все их содержимое буквально отрывало от земли. Всего этого я не помню (а жаль), однако помню морды северных оленей, заглядывающих в окна жилища, песцов и миляг-нерп, одну из которых солдаты принялись разделывать прямо при мне. Но ключевое и единственное яркое воспоминание связано с белой медведицей. В непосредственной близости от части обосновалась медведица. Она-то и задрала двух патрулировавших солдат, благодаря чему те «грузом двести» досрочно вернулись на гражданку. Собственно, именно последствия её нападения мне и запомнились. Уж не знаю, при

Олины родители были художниками. Когда грянули сумасшедшие 90-е годы, они жили в Омске, положение было бедственным — людям было не до картин, многие не знали даже, что будут завтра есть. Поэтому Олино детство прошло в постоянных переездах: они соглашались на любое жилье, будь то переполненная коммуналка или старая мастерская знакомого художника. Все эти жилища слились в её памяти в один нескончаемый поток, запоминались лишь мелкие детали, вроде пластмассового паучка на шторе или замысловатого узора обоев. Но одну квартиру Оля никак не могла забыть. Ей тогда было года четыре — во всяком случае, она точно помнила, что не доставала до раковины, когда надо было умыться, и мама ставила для неё табуретку. И каждый раз, неловко балансируя на этой табуретке, она старалась как можно быстрее покончить с умыванием и слезть вниз, потому что под раковиной в деревянной стене была небольшая дыра. Нет,