На севере Японии можно найти два десятка мумифицированных тел монахов, известных как «сокусинбуцу». Эти монахи были последователями Сюгэндо, древней формы буддизма, и умерли, совершив величайший акт самоотречения. Три года монахи питались только орехами и семенами, одновременно подвергая себя изнурительным физическим нагрузкам, лишавшим их запасов жира. Затем еще три года они ели только кору и корни деревьев и пили ядовитый чай из смолы дерева «уруси», из которой в Японии производят лак для деревянной посуды. Эта диета вызывала рвоту и быструю потерю соков тела; что существеннее, от нее погибали личинки червей, пожиравшие трупы и вызывавшие разложение. Наконец, монах, подвергавший себя мумификации, запирался в каменной могиле величиной чуть более собственного тела и пребывал там, не покидая позы лотоса. Единственной связью с внешним миром ему служили трубочка для дыхания и колокольчик.

Моя бабушка прожила всю жизнь в маленьком городке дальнего Подмосковья. Не слишком образованная, не слишком симпатичная, не слишком требовательная к жизни, она прожила жизнь, обычную для людей ее круга и времени, а именно работала на производстве до положенного срока, потом вышла на пенсию и снова работала в меру своих способностей, то уборщицей, то вахтером. Параллельно с этим приторговывала рассадой и тем, что удавалось вырастить на собственном огороде. Частный дом возле второстепенной ветки железной дороги, двое детей, и все же… В тридцать с небольшим моя бабушка внезапно овдовела. Ее сорокалетний муж возвращался с вечерних посиделок у соседа, жившего в доме, стоящем на островке посреди железнодорожных путей, и его сбил опоздавший на несколько часов пассажирский поезд. В летних сумерках машинист не сразу заметил белую рубашку переходящего пути человека, а мой дед шел неосторожно,

Наша страна велика, как учат школьники на уроках географии, однако значительную часть ее территории составляют места, где жизни вообще нет, а если и есть — то по недоразумению. Бескрайние сибирские леса, ледяные пустоши... Нормальные люди часто вообще не понимают, зачем кому-то жить там. В девяностых, будучи молодым, горячим и толком не знавшим еще жизни человеком, я жил и работал в одном из таких мест. И покинул его навсегда после того, как случилась невиданная для наших краев, грязная и отвратительная история. Вы первые услышите ее. Речь идет о моем родном поселке Тура, что в эвенкийском АО. Крошечный райцентр с населением из нескольких тысяч человек, он стоит на «перекрестке рек», на вечной мерзлоте, со всех сторон окруженный бесконечными сопками и тайгой без малейшего намека на цивилизацию, не считая кучки далеко разбросанных факторий. Машины с номерами из этого региона нечасто

Я имею привычку приезжать на работу пораньше, часов в семь. В это время в офисе только уборщица, и можно поработать в тишине. Чёртов опенспейс. Первый поезд отправляется с моей — конечной — станции метро в 5:50. В это время я уже дремлю на платформе, подпирая спиной колонну. Я сова, но все же оно того стоит, и вечер остается свободным. Ввалившись вчера в вагон, я сел на ближайшее к двери сиденье. Жирный сосед с одной стороны — гораздо лучше, чем с обеих. Краем сознания отметил, что напротив уже сидит и спит какой-то мужик. Это бывает, какой-нибудь сотрудник метро едет с ночной смены или типа того. Первые несколько станций я залипал, просыпаясь, когда телефон начинал вываливаться из рук. Потом открыл книгу и решил почитать. Мужик напротив все еще спал, ничего необычного в нем не заметил: тощий хрен средних лет, небритый, джинсы, футболка с рубашкой, кроссовки на ногах. Вагон был заполнен

Эта история из моего далекого детства. События происходили во времена Советского союза, мои родители и, соответственно, я поехали на север (как тогда говорили «за длинным рублем»). Мне на тот момент было около 5 лет. Почему-то отца определили в маленький поселок (если кому интересно, то называется он Овгорт), с одной стороны которого был кедровый лес, а с другой — река. Нашей семье дали небольшой домик на краю села, прям около самого леса. Рядом с нами по соседству жила семья, состоящая из одинокой женщины и двух ее дочерей, младшая из которых была старше меня на год, ее звали Ира. С ней-то я и подружилась. Мы играли в обычные детские игры, и Ира частенько мне хвасталась, что у нее растет коса. Ну растет и растет, волосы у нее были короткие, так что там до косы было, как до Китая раком, и я втайне надеялась, что моя коса вырастет быстрее. Моя мама тоже пыталась общаться с Ириной мамой

Удалено по запросу правообладателя.

Свои школьные годы я провёл в Новосибирске ещё в советское время. Там с самого начала был у меня один хороший товарищ — Игорь. Хоть и развели нас после восьмого класса в параллельные, дружбу мы не прекращали. Не сказать, что были «ботаны», но первую бутылочку «Ркацители» приговорили только после седьмого класса, не курили и даже с девочками не ходили, в отличие от большинства одноклассников. А тут как-то раз Игорёк проговорился мне, как другу, что влюблён. Но в кого, сразу постеснялся сказать. Единственное, что мне удалось у него выпытать — на какую букву имя красотки начинается. Оказалось, на «Г». Два дня не кололся. Я уже все известные имена перебрал (тем более, много и не получилось): Галя, Глаша, Глафира… Гюльчатай даже вспомнил. Наконец, скромный Ромео открылся — Гуля. Новенькая в их восьмом «б». Говорят, они приехали в Новосибирск из другого города. Девочка была молчаливая, не

За пару километров до цели штабной УАЗ, вот уже третий час трясшийся на колдобинах и ухабах, затормозил в метре от завалившейся поперёк дороги могучей сосны. — Не проедем, товарищ прапорщик, — растерянно сказал водитель. Литовченко матюгнулся сквозь зубы и полез из машины наружу. Стерегущие узкую лесную просеку лиственницы уже щекотали верхушками нижний край солнечного диска. Азартно гудело, прицеливаясь к прапорщицкой шее, нахальное предвечернее комарьё. Где-то неподалёку монотонно выстукивал бесконечную морзянку дятел. — Давай, Хакимов, вылезай, — скомандовал Литовченко сгорбившемуся за рулём водителю. — Пешком дойдём, ноги, авось, не собьём. Там и переночуем. — Где «там», товарищ прапорщик? Литовченко не ответил. Перелез через разрезавший просеку напополам сосновый ствол и широким шагом двинулся по заросшей травой обочине. Где «там», он и сам толком не знал. В месте, которое майор

Солнцеворот — так раньше называли дни солнцестояния. В наше время это архаичное слово известно немногим, но я узнала о нём от рассказов прабабки до того, как пошла в школу. Если бы она сейчас была жива, ей было бы далеко за сто лет. Даже в моём детстве она была такой старой, что с неё сыпался песок. Прабабушка прожила долгую беспокойную жизнь, исколесив всю страну Советов от края до края, была замужем не раз, освоила с десяток профессий и даже провела несколько лет в тюрьме по обвинению в растрате. Я помню её сидящей на кресле в углу гостиной, сморщенную и седую, с кожей такой желтой и прозрачной, что казалось, будто её можно проткнуть насквозь случайным касанием пальца. Днём её разум оставался ясным, и она с удовольствием наблюдала за нашими шумными детскими играми, но иными вечерами рассудок прабабки слабел, и она негромким бормотанием делилась незнамо с кем рассказами из своей

Было это в начале нулевых, я тогда был школьником, и на лето меня сбагрили к бабушке в деревню. Деревня как деревня, рядом сады и наполовину разрушенное фермерское хозяйство. Ничего примечательного. Мне выделили спальню, а дед с бабкой переместились временно в зал на раскладной диван. В одну из ночей (я сплю довольно чутко) проснулся оттого, что кто-то вошёл в дом, хлопнув дверью. Сделаю ремарку: двери у нас что в ограде, что в дом не запирались, поскольку нужды в этом не было. Во всей деревне единственными криминальными элементами были пара тихих алкоголиков, так что, несмотря на существование всяких запоров, ими не пользовались. Люди чужие позвонили бы в дверь, а свои, родственники, всегда сами заходили. Тут я начинаю прикидывать, кто из родственников мог завалится среди ночи. Гость меж тем начинает топать сначала на кухню, потом по прихожей в сторону спальни и зала. Я начинаю