— К стене! Панырин привычным, отработанным за годы отсидки, движением прижался лбом к стене и широко расставил ноги и руки. Вообще Паныриным он был только по паспорту и в уголовном деле, а так-то многие обитатели 4-й Бичугинской исправительно-трудовой колонии знали его под прозвищем «Жмых». Пока офицер-контролёр с лязгом открывал дверь в камеру, Жмых лениво размышлял о том, что только обвык он на предыдущей хате, как снова подняли его под вечер с вещами и отправили в новые места. Не любил он переезды из одной камеры в другую. Во время этого, нового тюремного срока ему пришлось сменить две «хаты». Теперь его ждала третья, и он не знал, с кем придётся делить стол и дом в ближайшие месяцы. Всякие сокамерники могут попасться. — Входите! Жмых поднял с пола спортивную сумку с пожитками и вошёл в камеру. Как и десятки раз до этого, его нос первым оценил новое место. Пахло привычными ароматами

Ленка торопливо помогает мне снять пальто, руки трясутся, взгляд мечется по сторонам. Последний раз я видела ее такой в прошлом году перед экзаменом по сопромату — точно так же была похожа на щенка чихуахуа, разве что не скулила. Экзамен, она, кстати, завалила, после чего долго мучилась с пересдачей. Стряхнув с ног туфли, следую за Ленкой в кухню. Нос улавливает аромат крепкого чая со смородиной, вечер за окном стучит каплями дождя по стеклу. — Ты расскажешь уже или нет? — спрашиваю. Минут сорок назад она позвонила, чтобы выдохнуть «приходи» и тут же бросить трубку. Я ни на секунду не выпустила телефон из рук, пока собиралась и ехала в такси, но так и не дождалась никаких уточнений. Для Ленки это типично: любую мелочь она возводит в статус большого секрета из тех, что можно обсуждать только с глазу на глаз. Усевшись за стол, гляжу максимально красноречиво, когда она пододвигает ко мне

На Таганскую Кольцевую я перешел в привычном потоке беспокойных людей. Не час пик, конечно, но для Москвы полдесятого вечера – это еще не ночь. Легко побаливали виски, как всегда бывало к концу рабочей смены. Осталось всего несколько вагонов, потом быстро домой и под душ, смывать налипшую за день безнадежную душевную грязь. В закружившемся вихре сухого теплого ветра прогрохотал состав. Открылись двери, я поспешил первым, протиснулся между двух девочек-красавиц, одетых в короткие юбчонки и легкие курточки. Снял рюкзак, чтобы не мешал. «Следующая станция - Курская» Я двинулся в центр вагона, ухватился рукой за поручень, споткнулся о чью-то ногу, зацепил кого-то плечом, буркнул извинения, остановился лицом к окну, за которым мелькала неровная чернота с редкими вкраплениями желтых пятнышек. Люди вокруг сидели, читали, дремали, слушали музыку. Все, как обычно. Люблю умиротворение вечернего

За окном снова громыхнуло. Небо прочертила ослепительно-белая вспышка молнии. Гроза, начавшаяся вечером, не только не унималась, а как казалось Ангелине Сергеевне, напротив, набирала силу. Подойдя к окну, пожилая женщина какое-то время тревожно смотрела вниз, на блестящую от воды, казавшуюся при свете фонарей совсем черной, дорогу. Знакомая машина все не появлялась... Постояв минуту, Ангелина неохотно задернула шторы и неторопливо направилась в кухню. Пока закипал старенький чайник, замесила тесто для блинов. Руки выполняли привычную работу, но в сердце прочно засела тревога. Что-то должно было случиться этой ночью, Ангелина знала наверняка. Ни разу за всю жизнь этот внутренний компас не подвел ее. Если бы только Димка не уехал сегодня... но разве его удержишь дома хотя бы на день! Оно, конечно и понятно - взрослый парень, на прошлой неделе уже восемнадцать исполнилось. Разумеется,

22:59. Мария уже начала нервничать, ведь стол она уже накрыла, все подготовила, а никто не идет. Соседи сверху и снизу уже гудели вовсю, а на улице разрывалась всевозможная пиротехника. Но ей было совсем не весело, одной-то. Маша набрала Аню, но так и не смогла дозвониться — абонент недоступен. Все остальные — тоже самое. Новый год, время проблем у операторов связи, подумала она и налила себе бокал вина. Вдруг раздался звонок в дверь — это были гости. Буквально с порога началось веселье и традиционный новогодний праздничный шум. Маше вручили огромную поздравительную открытку, но прочитать не дали, а сразу переместились к столу. Все уже были изрядно на веселе, кроме водителя Алексея. Катя еле сдерживала своего мужа, чтоб он не поджег бенгальские огни, Марина уже выясняла отношения со своим мужем. Спустя какое-то время, Мария все таки смогла угомонить балаган и усадила всех за стол.

Есть истории, которые интересно рассказывать, есть такие, о которых говорить стыдно. Но есть и те, о которых лучше молчать. Я не могу заставить вас поверить в свою историю, но расскажу хотя бы для интереса. Мой друг — журналист (назовём его Саша). Как-то я задал ему вопрос, случались с ним какие-то неординарные истории. — Есть одна странная история... хотя я бы её отнёс скорее в категорию «тайные», чем «странные», — улыбаясь, сказал он, но я всё-таки настоял на том, чтобы он поведал мне эту историю. — Ну, если так хочешь услышать, то ради бога, — снова улыбаясь, сказал он и начал свой рассказ. Далее пересказываю с его слов. «В институте я и мой друг получили задание, как будущие журналисты, найти интересный материал для репортажа. За хороший материал преподаватель пообещал, что оставшиеся два месяца можно к нему на пары не ходить, и еще ко всему пятёрку автоматом. Ну, правильнее будет

Было это ещё давно, сразу после Великой Отечественной войны. Жил я в деревне Веркола Пинежского района. Время стояло тяжёлое. Умирали от голода целыми деревнями. Плюс ко всему, в колхоз ежегодно нужно было ещё и урожаи сдавать, несмотря на то, что у самих ничего не оставалось. «Поборы» были бешеные, особенно для наших северных широт. На крохотном участке «норму»-то и не вырастишь. А тебе: «Займи у соседей, отдай в залог избу, но то, что положено, — сдай в колхоз», и всё тут. Как ни пытались выкручиваться, ничего не получалось, пришлось переходить на подножный корм — траву, коренья, грибы…. Воровать никто и не думал — сразу доложат, кому надо, увезут, и поминай как звали. Весной сорок седьмого совсем голодно стало. А тут ещё и «норму» подняли. За полгода в нашей деревне умерло больше, чем за последние два. Многие пытались в другие деревни перебираться, но не тут-то было: их отлавливали и

— Шестьдесят пять пятьдесят, — уставшая кассирша попыталась улыбнуться, — пакет нужен? — Да, пожалуйста, — Владимир покопался в кармане, пытаясь извлечь монетки. Пальцы замерзли, а мелочь закатилась в самый уголок кармана, под кошелек, так что пришлось расплачиваться купюрами. Все так же натянуто улыбаясь, кассирша положила сдачу в лоток, игнорируя протянутую ладонь. Владимир ссыпал сдачу в карман, зная, что в следующий раз он снова не сможет достать монеты. «Ну и пусть» — подумал он, забирая пакет с покупками и направляясь к выходу. Он слишком устал, чтоб следить за мелочами. Выйдя из магазина, он неторопливо направился к дому. Был декабрь, и вечерний город отпускал людей по домам. Они толпились на холодных остановках, неуклюже залазили в промерзлые машины и прятались от ветра в метро, шустро семеня по скользким ступеням. Все смотрели под ноги, все держались за поручни, потому что

Разумеется, он был пьян в стельку. Только очень пьяный человек станет рассказывать подобные вещи случайному собутыльнику в грязном темном баре, где играет отвратительная музыка, подают не первой свежести пиво по цене втрое выше, чем в магазине и вдесятеро выше цены, которой оно заслуживает, где тараканы спокойно беседуют, шевеля усами, на липкой стойке, за которой дремлет потасканного вида девица, которая обращает на окружающий ее мир внимания не больше, чем на следы чьего-то перепоя в углу. Таких вещей не рассказывают порой даже самым близким людям — из боязни показаться сумасшедшим. Но на дне его глаз, красных от выпивки и слезящихся от табачного дыма, столь густого, что его можно было зачерпнуть стаканом, не светился — сиял желтым огнем столь неподдельный ужас, что понимание пришло сразу — он страстно желал бы, чтобы выслушавший его человек воскликнул: «Да ты совсем сумасшедший!

Сколотые лица гипсовых статуй безразлично пялились на лишенный растительности пятачок земли. Казалось, что-то выдавило отсюда любую жизнь — насекомых, мох, птиц и травы. Окровавленные руки слепо шарили по потрескавшейся почве, будто что-то искали. Наткнувшись на влажную, еще теплую, кашу, пальцы панически отдернулись. Раздался вскрик, человек с выколотыми глазами потерял равновесие и упал на спину, ударившись головой о каменный постамент одной из статуй. Даже будь он зрячим, все равно не смог бы определить, кого изображает изваяние — то ли пионера, то ли кого-то из вождей давно ушедшей эпохи. И это было неважно. Никогда эта земля не пустовала. Раньше здесь торчали из почвы пальцами похороненного заживо великана серые, потрескавшиеся мегалиты, а еще раньше — высились кривыми стволами тысячелетние высохшие добела сосны. Двенадцать по кругу — ориентир, предостережение или барьер — теперь