В середине 90-х годов я не был образцовым парнишкой. Выражение «Сын маминой подруги» было явно не про меня, в позитивном значении этой фразы. Скорее, всё было наоборот: это мои родители постоянно за меня краснели и отмазывали от всяких неприятностей, в которые я влипал. Чем мы только не занимались с друзьями-подростками в окрестностях нашего небольшого посёлка: срезали алюминиевые провода с неработающих линий электропередач, таскали ночью мешки с зерном с тока, воспользовавшись беспробудным сном пьяного сторожа, залезали на территорию временно неработающей ветстанции и вытаскивали оттуда ящики с легко воспламеняемым эфиром в коричневых пузатых пузырьках. Что-то из добытого продавалось и шло на карманные деньги, что-то утаскивалось только ради забавы и острых ощущений. Я уверенно шёл по скользкой дорожке от учёта в детской комнате милиции к более серьёзным мерам исправления дурных

Сняли квартиру с Ликой мы по дешёвке – денег было в обрез, да и нужны ли большие хоромы двум влюблённым студентам? Переехали быстро – пара сумок да рюкзаков. Уже вечером услышали сверху тоненький девичий голос, напевающий какую-то песню под нестройный аккомпанемент фортепиано: – Мама-кошка, папа-кот, и котёнок-дочка! Вся семейка в сборе; вот – вновь играет строчка! И так по кругу. Лика рассмеялась. Потом, указывая на меня пальцем на “Папа-кот”, начала подпевать. – Ну всё, хватит, – усмехнулся я и прижал её к себе. Девочка сверху разучивала этюд про кошачье семейство вплоть до поздней ночи. В какой-то момент мне начало казаться, что мама-кошка, папа-кот, и, конечно же, котёнок-дочка сейчас выпрыгнут на меня из-за плиты, начнут скрести наши стены, раскидают повсюду наполнитель и загадят всё вокруг шерстью. – Мама-кошка, папа-кот, – продолжала мурлыкать Лика в такт, пока от навязчивой

Глава 1. Наследство Анна стояла у окна, рассеянно глядя на серые московские улицы. Осенний дождь барабанил по стеклу, создавая монотонный фон для ее невеселых мыслей. Прошла неделя с похорон бабушки, но боль утраты все еще была свежей. Звонок в дверь вырвал ее из задумчивости. На пороге стоял курьер с небольшой коробкой в руках. — Анна Сергеевна? — спросил он. — Посылка для вас. Девушка расписалась в бланке и закрыла дверь. На коробке не было обратного адреса, только ее имя, выведенное знакомым бабушкиным почерком. Сердце Анны сжалось. Она осторожно открыла коробку. Внутри лежал старый фотоальбом в потертом кожаном переплете. К нему была прикреплена записка: Дорогая Анночка, Этот альбом — наша семейная реликвия. Береги его. И помни: не все фотографии стоит рассматривать слишком пристально. Люблю тебя, бабушка. Анна нахмурилась, не понимая последней фразы. Она открыла альбом и начала

Звать меня Алексей, и я алкоголик, хех, шучу я. Зовут-то меня и вправду Лёха, только люблю я больше курить. И это дело я выхожу проводить на лестничную площадку. Каюсь, понимаю, что это так себе поступок, и мою пятую точку нужно за такой поступок посадить на кактус. Однако какие ещё варианты? Если курить в туалете квартиры, то девушка против, и, увы, моя пассия может даже запустить за такое каким-нибудь тапком, плюс через вентиляцию тянет дым к соседям, а это не ок. Выходить на улицу покурить тоже так себе вариант. Для тех, кто не имеет такую вредную привычку, надо пояснить: мы можем ходить хоть каждые двадцать минут курить. Если в своём хруще без лифта я буду так бегать, то фигура у меня будет лучше, чем у Шварценеггера, ну или я двину кони, поэтому тоже так себе вариант. Про возможность курить на балконе и выбрасывать просто бычки вниз я вообще молчу. Я, конечно, далеко не святой

Глава 1. Погоня. «… Она бежала очень быстро. Сминая влажную траву, и упорно прорываясь сквозь стену тесно растущих деревьев. Смело протискиваясь между искривленных временем, стволов и перепрыгивая оголённые корни, то и дело возникающие на пути. Бежала на грани возможностей. Не обращая внимания на вездесущие ветви, словно жуткие, тонкие пальцы, лезущие прямо в лицо. Не замечая острых, как бритва, листьев, в кровь терзающих босые ноги. Что те, оставляя на иссиня-бледной коже свежие порезы или тёмные пятна кровоподтёка, каждый раз причиняли нестерпимую боль. Стиснув зубы, превозмогая усталость, и не оглядываясь, она настойчиво двигалась вперед. Она была измотана. Задыхалась. Сердце билось с бешеной скоростью, гулко отдаваясь в висках и рискуя взорваться прямо в груди. Во рту давно пересохло, а в глазах двоилось. Уставшие ноги несли машинально, всё чаще спотыкаясь и оступаясь, чудом

О муза бедная! В рассветной, тусклой мгле В твоих зрачках кишат полночные виденья; Безгласность ужаса, безумий дуновенья Свой след означили на мертвенном челе. Шарль Бодлер, «Больная муза» Поэт непрерывно курит. От сигарет горчит во рту и болит сердце, но он продолжает, — и пачка пуста. Выругавшись, закрывает окно от дождя и набрасывает на плечи грязный плащ: он ждет ее. Она придет, когда часы пробьют полночь. Она придет. Они всегда приходят. Три громких удара сотрясают комнату... …и появляется женщина. Поэт чувствует это, но не оборачивается. Только постоянно смотрит в пустоту. Она (возмущенно-ласково): Снова куришь? Как дурно. Поэт (невозмутимо): Недолго я ждал тебя. Знал, что так закончишь. Она: Надень шляпу, чтоб тень скрыла твое лицо. Поэт: Ночь достаточно темна. Посмотри — сегодня нет луны. Даже фонари не горят. Она (приторно-ласково): Пойдем, пойдем. Поэт (оборачиваясь): Ты

– Я тебя прошу, помоги мне, – Ксюша взяла подругу за руку и посмотрела в глаза, – для этого надо три человека, а кроме тебя и Оли у меня нет никого. – Ну не знаю, я боюсь всего такого, – Таня опустила глаза, – а если это все действительно сработает? Я же сразу поседею. Вы с Олей такие смелые, а я трусиха, потом не смогу жить со знанием того, что они действительно существуют. – Я очень надеюсь, что это сработает, – тон Ксении поменялся на более настойчивый, – иначе это все будет зря. Мне очень надо, чтобы мама пришла. Я не успела проститься с ней, всегда работала, всегда была занята чем-то, никогда не могла найти время на нее, а она просила приехать к ней в свои последние дни. Меня это очень тяготит Танюш. Я прошу тебя, помоги мне снять этот камень с души. – Хорошо, я согласна, – девушка поддалась на уговоры подруги. Ксюша начала прыгать от радости. Немного успокоившись, она снова

Володька Смирнов пришел домой после долгого рабочего дня и с наслаждением рухнул на новенький, еще пахнущий кожей диван. Он долго лежал так, то поджимая к груди ноги на манер эмбриона, то вытягиваясь во весь рост, давая отдых усталым мышцам. Очень хотелось холодненького пивка, но за пивком нужно было вставать к холодильнику, а сил не было решительно ни на что. Весь этот проклятый день Володька работал как ишак на палящем солнце. Он бесконечно звонил по мокрому от потной ладони телефону, просил, уговаривал, умолял перенести сроки, узнавал о статусе груза, подобострастно общался с поставщиками, угрожающе - с логистами. Не было даже времени пообедать, а уж такого Володька себе никогда не позволял. Обед - это святое! Володька со стоном потянулся, разминая хрустнувшие суставы, и наконец поднялся. Ужин сам себя не съест, а жена опять на что-то обиделась и даже не выходит поздороваться. Только

Было это в начале 80-х. Мне лет девять, и я первый раз еду в пионерский лагерь. Меня, привыкшую проводить лето в деревнях у бабушек, на целый месяц лишили свободы. Со словами: "Там много детей, познакомишься с новыми друзьями, тебе будет весело", впихнули в вагон пригородного поезда в толпе таких же детей. Я даже не помню названия этого лагеря, а место, где он располагался, что-то типа Красносельское. Первые дни я была в шоке от этого места: деревянный корпус, скорее барак, с трёх сторон окна, зачем-то прямо из спальни дверь на улицу, закрытая на щеколду. Влажное, противно пахнущее постельное бельё, деревянный туалет, с дыркой вместо унитаза, на улице. Но самое главное, что за забором, метров 20 от лагеря находилось сельское кладбище. Ведь все ж для детей делали, куда же детям без погоста. Эта часть кладбища была уже старая, хоронили дальше, ближе к деревне. Но нам и этого

Николай Эдуардович, генеральный директор строительно - подрядной фирмы, сидел у себя в кабинете за своим столом и с недоверием глядел на сидящего напротив человека. Было от чего сомневаться. Более странных людей Николаю Эдуардовичу не приходилось встречать. Несмотря на то, что тот выглядел молодо, он был абсолютно седым. И невероятно худой, словно недавно переболел анорексией. Цепкий глаз директора выхватил на внутренней стороне левой ладони гостя грубую поблекшую татуировку какого-то странного символа. Серые глаза молодого человека смотрели пронзительно, словно изучая собеседника в рентгеновском диапазоне. Директор поёжился, но взгляда не отвёл. - Честно вам скажу, Аркадий…эм… Семёнович, я во всю эту сверхъестественную чушь не верю. Но обстоятельства таковы, что мне пришлось обратиться в вашу… эм… организацию. Ваш руководитель, Родион Константинович, был очень убедителен и