Я родился некрасивым, осыпанным коричневыми веснушками, которые создавали вид грязного, неопрятного лица. Плюс ко всему, у меня сильно торчало правое ухо. Ни у кого я не вызывал умиления и даже симпатию, наверное, поэтому у меня и был соответствующий — задиристый и драчливый — характер первого хулигана на районе. Вечно грязный, оборванный, в синяках и ссадинах — ни одна драка во дворе без меня не обходилась. В нашем дворе жила рыжая кошка Муска, ничейная, вечно голодная и пугливая и каждый год рожавшая котят, которые обычно не доживали и до года. Пятиэтажка, в которой я жил была весьма неблагополучной. Взрослые пили и били женщин, а дети воровали и били животных, вот такой круговорот жизни на дне. Я, несмотря на свою задиристость, считал издевательства над животными сродни подлости и, как мог, предотвращал это, когда видел. В тот год Муска принесла троих котят, двоих самых красивых,

В детстве я очень любила страшные истории. Такие, чтоб до дрожи, до мурашек. Папу просила, чтобы рассказывал, бабушку (по ее словам, она много сверхъестественного в жизни пережила). И фильмы смотрела, чем страшнее, тем лучше. В общем, как любому ребенку, мне было интересно все неизведанное. И да, признаюсь, я и темноты боялась, и бабайки из-под кровати, но это, я думаю, для впечатлительного 10-летнего ребенка — обычное дело. Мое увлечение паранормальным пошло на убыль лет эдак с 13, а в 17 я совсем забыла, что есть что-то кроме учебы и вступительных экзаменов. Мне казалось, что моя жизнь поделилась на «сплю» и «учусь». Я очень хотела поступить в наш университет, проучиться первый курс, а после продолжить учебу в Германии. Спасибо моим бессонным ночам и репетиторам, я поступила на «экономический» на бюджет чуть ли не в первых рядах, проучилась год, а потом поступила в Германии. И там я,

Она всегда сидела у нашего подъезда. Обычная бабка: кофточка, тряпичная сумка, старые очки. Я помню бабу Аню с детства. Жила одна, мы никогда не видели кого-то из ее родственников, к ней не приезжали. Даже кошки у нее не водилось. Зато с самого утра она садилась у подъезда и так до самого вечера. Не вязала, не читала журналы, с остальными старушками особо не дружила. Никто бабу Аню не любил, потому что у бабы Ани был зычный голос и вечные советы. Выходит, скажем, из подъезда в воскресенье с утра, Миша, наш сосед. Он работал слесарем на ЗИЛе. Баба Аня ему кричит: «Мишка, за пивом, что ли? Не надо тебе, потом же водки напьешься. Погубит она тебя, дурака». Добродушный Миша отмахивается: «Что мне, кабану, будет?» Или мимо идет Света, красотка из второго подъезда. Мини, алая помада, черные туфельки на каблучках. Баба Аня ей: «Светка, на свиданку опять? С тем хмырем? Не надо, Светка, дурной

Линия между мирами становится всё более и более размытой. Виновато ли в этом я? Определённо. Существую ли я сейчас? Вопрос не из лёгких. Наверно, да, раз я меняю мир. Пусть и к худшему, хоть это и не то, чего я всегда хотело. Всё началось, когда я было человеком. Уже тогда, наверно, я существовало на линии границы. Меня не замечали, а когда замечали, только чтобы поиздеваться. Уже тогда я начало уходить в другие миры. Не фигурально. В детстве легче пересечь грань. И пока ты ребёнок, ты можешь вернуться. Я всегда возвращалось. До поры до времени. Я забыло, во сколько я уже не смогло вернуться в обычный мир. Я было взрослым? Наверно, да. В тот день всё случилось из-за автобуса. Его я помню как никогда. Меня всегда завораживали автобусы. Ведь когда ты едешь, ты как бы нигде. Ты не там, где ты начало своё путешествие, ты не там, куда стремишься. Особенно это видно на путешествиях на дальние

Синяя борода — сказка Шарля Перро для школьников основана на реальных событиях. Жил-был однажды человек, у которого водилось множество всякого добра: были у него прекрасные дома в городе и за городом, золотая и серебряная посуда, шитые кресла и позолоченные кареты, но, к несчастью, борода у этого человека была синяя, и эта борода придавала ему такой безобразный и грозный вид, что все девушки и женщины, бывало, как только завидят его, так давай бог поскорее ноги. У одной из его соседок, дамы происхождения благородного, были две дочери, красавицы совершенные. Он посватался за одну из них, не назначая, какую именно, и предоставляя самой матери выбрать ему невесту. Но ни та, ни другая не соглашались быть его женою: они не могли решиться выйти за человека, у которого борода была синяя, и только перекорялись между собою, отсылая его друг дружке. Их смущало то обстоятельство, что он имел уже

Вопли становятся всё громче. И ты понимаешь, что это так. Они начались более месяца назад, и с каждым разом всё яростнее разрывали полотно ночной тишины. Звуки, скребущиеся в темноте. Ты почти видишь раны, что светят подобно молнии и бесконечно саднят подобно чувству вины. Тебе почти удается увидеть. Каждый раз, когда ты закрываешь глаза, они оживают в твоей личной тьме, вспыхивая и пульсируя с каждым пронзительным криком. Поэтому зачастую ты стараешься не смыкать глаз. Ты никак не можешь помочь, поскольку есть кое–что, что ты видишь. Ты видишь эпицентр истошных воплей. Ты видишь их призрачный источник. Крики становятся громче, потому что духи приближаются. Каждую ночь они становятся всё ближе. И они пришли за тобой, Беред Даван. Поначалу они были лишь зловещим мерцанием на горизонте, едва ли заметные для тебя, но всё так же невидимые для всех остальных. С наступлением сумерек они

В варпе лишь мертвые могут видеть сны. – Не лучшая твоя работа. Марк бросает взгляд на брата. Его глаза прикрыты накладками, третичные оптические системы покрывают катаракты новых экранов. От них у него до сих пор болит голова. Вселенная отображается в виде сот, изображение в высоком разрешении параллактически смещено бесконечными математическими операциями, прокручивающимися и уходящими в базу хранения. Данные. Постоянно все больше данных. Постоянно, постоянно. Их передадут следующему поколению и поколению за ним, сохранив в цифро-буквенных иероглифах и машинных гимнах. Но что же их вместилища? Их пастыри? Ничего, кроме заменяемых электронных схем, анонимизированных и безымянных, значимость которых не превышает исполняемых ими функций. О, как же это ненавистно Марку. – Нож подходит к ритуалу, – раздается переливистый, мальчишеский тенор Корнелия, выдергивая Марка из меланхолии. Марк

Из дневника Казимежа Бжоста Стояла золотистая послеобеденная пора. Ржавое, приглушенное осенней дымкой солнце пускало солнечные зайчики сквозь густые заросли неподвижных деревьев. В ореоле лучей купались верхушки кипарисов, упивались грустью заката кладбищенские липы. Нервные листья осины, белоствольных берез, охваченные алым приливом, дрожали в потаенном шелесте, щедрые на милость. Тихое кладбище полнилось вечерними предчувствиями. Опутанные пряжей бабьего лета кресты раскрывали свои объятья — указатели смерти. Мраморные надгробия, стройные стелы, украшенные венками, обвеваемые волной лент, отбрасывали вдаль тенистые контуры, а когда изображение залегало и простиралось черным клином, они склонялись над ним, изумленные, с тоской о себе и своей участи. Омытые кровавым пламенем урны, погребальные слезницы погружали в мирскую славу1 успенный прах — содержимое их вместилищ; отдавались

— Прекрасный Юноша, о чем ты задумался так глубоко? — спросила Старуха, у которой Юноша снимал комнату. Она тихо вошла вечером в его полутемную комнату и, еле слышно шелестя по крашеному буро-красною краскою неровному полу мягкими туфлями, приблизилась к Юноше и стала у его плеча. Он вздрогнул от неожиданности, — уже с полчаса стоял он у единственного окна своего тесного покойчика в верхнем жилье старого дома и, не отрываясь, смотрел на лежащий перед ним прекрасный Сад, где цвело множество растений, благоухающих нежно, сладко и странно. Отвечая Старухе, Юноша сказал: — Нет, Старая, я ни о чем не думаю. Я стою, смотрю и жду. Старуха укоризненно покачала седою головою, и узлы ее темного платка закачались, как два остро-поднятые кверху, настороженные уха. Ее морщинистое лицо, более желтое и сухое, чем у других старых женщин, живших на той же улице, на окраине громадного Старого Города,

Иллюстрация Ольги Мальчиковой Мертвецом я себя чувствовал, вот как. А комната казалась гробом, и хотелось задернуть шторы, чтобы отрезать от себя глупый, ненужный день. И день-то, к слову, был из таких, в которые только повеситься хорошо: серый, мокрый, унылый. Моросящий дождик смыл с холста осени очарование красок, пейзаж потек, покосился. Но, чтобы задернуть шторы, нужно было встать, а на это сил у меня не было. Я просто лежал на диване и водил глазами по комнате. Не так уж много вещей исчезло, а все равно сердце ныло от пустоты. Любил я ее, что ли? Глупости! Просто привык. Дорожил ее ладной фигурой, податливой под руками и словно высеченной из мрамора, когда она мне позировала. Взгляд наткнулся на часы. Полпятого… Никуда не годится. Я заставил себя встать. Чтобы хоть что-нибудь сделать, закурил — впервые за полгода закурил в комнате, не выходя на балкон. Хорошо! Мне осточертело