Ровно в два с четвертью Катя поставила авто на сигнализацию и перешла через улицу, прикидывая, успеет ли она закончить с делами, прежде чем хлынет дождь. Тучи висели совсем низко, почесывая тугие синие шкуры об антенные мачты офисов. Катя потянула на себя дверь ресторана, зазвенели колокольчики. В холле прохлаждался швейцар – стилизованный под холуя девятнадцатого века холуй двадцать первого века. Фейс-контроль Катя отсекла заранее: деловой брючный костюм, мини-кейс, безукоризненный макияж и девственно чистые ногти. Да и трепаться с этим орангутангом ей не упало. «Заткнись и повинуйся», - подумала Катя в раскрывшийся рот швейцара. И сказала вслух: - Бронислав Войтехович. - Эээ… обедают, - угодливо подсказал ретрохолуй. – Самый дальний столик, в углу под панно. - Je vous remercie, - щегольнула Катя единственной известной ей французской фразой и усугубила эффект купюрой в пятьсот рублей.

У меня было ощущение, что мы омерзительно противоречим тихой безмятежности, окружавшей нас. На чистой синеве неба не было ни единой тучки или птицы, ничто не нарушало тишины широко раскинувшегося пляжа, где мы были одни. Море, сиявшее в лучах восходящего солнца, манило своей чистотой. Хотелось броситься в его волны и умыться, но я боялся его испачкать. Мы - грязь и больше ничего, подумал я. Мы - стайка уродливых липких жучков, ползущих по чистой и гладкой поверхности мрамора. На месте Бога я бы глянул вниз, увидел, как мы тащим на себе дурацкие корзинки для пикников да яркие нелепые одеяла, наступил бы на нас ногой и раздавил всех в лепешку. В таком месте надо быть влюбленными или монахами, но мы были всего лишь кучкой скучающих и скучных пьяниц. Когда находишься рядом с Карлом, невозможно не напиться. Добрый, прижимистый старина Карл — великий провокатор. Он использует выпивку, как

Оно тянулось за мной с тех пор, как индустрия развлечений перешла в Интернет, но, думаю, начало моего конца все же датируется 2007 годом, когда Гильдия писателей Америки нанесла свой удар. Я не то чтобы был луддитом и совсем не признавал развития машин: все свои тексты я набирал на iMac; каждое утро, попивая зеленый чай, я проверял е–мейлы, смотрел забавные видео, которые мне присылали другие писатели. Вот только если видео шло дольше нескольких минут, я уже не мог сосредоточиться на крошечном окошке на мониторе. Фильмы в миниатюрных прямоугольниках не доставляли мне никакого удовольствия. На кой черт я потратил больше десяти тысяч на новейший плазменный экран, навороченную систему звука и все необходимое для Blu–ray качества? Чтобы смотреть на YouTube рассыпавшееся квадратами в крошечном окошке домашнее видео какого–то прыщавого переростка, который считает, что крут, как джедай? Нет, я

На часах было 3:15 ночи. Я проснулся от жуткого визга сверху. Было такое ощущение, что соседи, проживающие этажом выше, на ночь глядя, решили устроить тотальное выяснение отношений. И это за 4 часа до понедельничного рабочего дня! Должен отметить, что семейка была та еще. Вечно пьяный мудак, от которого разило за двести метров коктейлем из пота и перегара, его жирнющая женушка, вечно устраивающая сцены с битьём посуды и вышвыриванием вонючих вещей в окно, и триумф их совместной жизни – двадцатилетний сын Иван с синдромом Дауна. Его любимое занятие было бегать по подъезду и жать кнопки звонков во всех квартирах, от чего он, видимо, получал несказанное удовольствие. Встав с кровати и пробормотав что-то матерное и недовольное, я отправился на кухню. Включив там свет, закурил сигарету, выпил стакан воды, выглянул в окно. Стояла летняя тёплая звёздная ночь, было темно, людей не было. Ещё бы…

Ремонт трассы задолбал всех… водителей, гаишников, чиновников, может даже и самих дорожников. Не касается их боссов конечно. Короче, трасса по дороге домой была закрыта. И Дима знал это еще с утра. В смысле она конечно не закрыта полностью, но и стоять в пробке полтора часа как-то тоже не улыбалось. Время уже 7 часов, начинает темнеть. Но было сухо и последнее октябрьское солнце еще щедро поливало землю теплом. Короче… поеду через Пчеловодный – про себя решил он, – по «любасу» быстрее доеду. Поэтому включив правый подворотник Дима спокойно повернул в Аксай. Там проехав прямо, «Ридер» остался слева, да и Аксай быстро закончился. За окнами пролетел Большой Лог, Реконструктор. Вот и левый поворот на грунтовку. Да ее тут километра 3-4, не больше. Дима переключился на вторую. И вот уже за окнами какой-то пустынно-космический пейзаж. А ведь всего 10 километров от Ростова. Зато пробок никаких

Утро, похожее на ночь – светает поздно. В подъезде старого фонда – пещерная тьма. Лампочка разбита или вывернута. Свет фонарей сочится с улицы и вязнет в липком темном воздухе. Женщина. Немолодая. В руках две кошелки. Спотыкается, глаза не приноровились к смене освещенности. Ступает осторожно, вытянутой рукой шарит, ищет стенку. Спотыкается снова – на мягком. Испуганно вздрагивает. Кошка? Пьяный? Проворно поднимается, нащупывая ногами ступени. Площадка, первая дверь – ее. Отпирает неловко, одной рукой, кошелки – в другой. Шаг – и она на своей территории. Вспыхивает свет, груз опускается на пол. Оборачивается закрыть дверь и… – зачем? зачем? ей ведь это не нужно, не интересно, она дошла, она дома… – поневоле бросает взгляд назад, туда, где споткнулась. Рвущийся из двери неправильный прямоугольник света. В нем – там, на семь ступенек ниже – ноги. Пьяный?.. Нет. Ноги женские – ажурные

"Плоть металла слабей. Плазма крови моей Обращается в лед, И металл устает. Разум наш принимает Бесконечность войны, А душа убегает В техногенные сны." "Усталость металла", Otto Dix Забытая легендаПавел покидал деревню по северной дороге, поудобнее приладив за спиной походный рюкзак и сунув в зубы самую сочную травинку, что попалась ему в палисаднике бабы Нади. В столь ранний час деревня казалась заброшенной: стояла непривычная для горожанина тишина, прерываемая лишь простодушным чириканьем птиц да изредка накатывавшим шумом яблонь, тревожимых ветром, что гулял меж серых покосившихся домиков. Это, конечно, было обманчивое впечатление. Вскоре идиллия взявшей свое живой природы была нарушена звяканьем цепи какого-то барбоса, возгласами деревенских бабок у разделяющего участки заборчика, а на самом выходе из деревни за Павлом с интересом наблюдали потрепанного вида

История, записанная со слов моего деда. Дело было в пятидесятых, в городе Советская Гавань на Дальнем Востоке. В то время это место на карте обозначено не было, ибо в городе была военная база, и гражданских туда не пускали. В то время строили БАМ, и мой дед участвовал в строительстве Кузнецовского туннеля вместе с другими солдатами-срочниками. Стройка велась наспех. По проекту, тоннель должны были рыть с двух сторон одновременно, а в середине его, прямо в сердце Сихоте-Алиня, две рабочие группы должны были соединиться. Работа была тяжелой, в нечеловеческих условиях труда люди умирали от перенапряжения, но строительство продолжалось. Четвертого июля группа из шести рабочих и одного инженера отправилась внутрь северного туннеля, и, как обычно, приступила к работе. Ровно в восемь утра из туннеля раздался страшный звук. Все присутствующие, в том числе и мой дед сразу поняли, что произшло

Эту историю лет 20 назад незадолго до своей смерти рассказывал мне мой сосед. Дедушка в годах, весьма потрепанный жизнью. Наверное, чувствовал свою скорую кончину, отчего и решил мне все это рассказать. Однажды я, еще тогда будучи школьником, возвращался домой после вечерних занятий. На улице было уже темно, и меня несколько удивило, что он преспокойно сидит возле подъезда, хотя обычно в это время все старички и старушки нашего дома уже давно заняли свои места у телевизоров. — Здравствуйте, Иван Александрович! — поздоровался я, уже поднимаясь к двери дома. Ответа никакого не последовало, и я, сославшись на старческий слабый слух, повторился. — Здравствуй, Саш, здравствуй. Извини, я просто слегка задумался… — Да ничего, Иван Александрович! О чем задумались? — настроение у меня было хорошее, я решил поддержать беседу. — Да… вспомнились былые года. Когда я был еще совсем ребенок… вот

Изольда негодовала. Ее дети, как правило, не имели привычки сбегать, да и способностью к передвижению, в общем-то, не обладали. Все, как миленькие, смиренно и молча плавали мягкой кашицей в банках с вареньем — у таких и мыслей о дурном не возникало, в этом Изольда была уверена. И черт дернул завести себе живого ребенка, с подвижными, не отделенными от тела конечностями. Знала Изольда, как пить дать знала — с такими детьми хлопот не оберешься. Вот и случилось несчастье — пропала, поганка. Сбежала, как пить дать сбежала, неблагодарная. А ведь любила она эту девочку. Заботилась, мыла с мылом, одевала, вареньями своими кормила. Даже ножки не вырвала, чтобы дите ими не бегало, а лишь слегка надломила — пожалела юную красоту. И планы у Изольды были грандиозные. Всю жизнь ребенку расписала по плану — аккуратно, разборчивым почерком; по пунктам, со сносками и примечаниями. Написанное даже