Я работал охранником в историческом музее. Музей представлял из себя военно-хозяйственные постройки XVIII века. В советское время там была воинская часть. В постперестроечные годы часть была заброшена, и вот недавно власти города решили восстановить, так сказать, историческое наследие. Работал я сутками, с напарником. Спали по очереди — один уходил в каморку дворника на территории, чтобы не попасться под обзор камер, второй оставался полночи в музее, потом менялись. Музей представлял из себя старую двухэтажную солдатскую казарму времен еще, наверное, царя Петра. Мы располагались на первом этаже, там же были экскурсионное бюро, выставочные залы народного творчества со всякими лубками, вязаными куклами, резными ложками, глиняными черепками, каменными бабами с даунскими выражениями лиц и прочая ерунда. Помню, по полуосвещенным залам всегда неприятно было ходить ночью, особенно в зале, где

Пенсионерка Екатерина Ивановна устроилась работать в морг, поддавшись на уговоры своего соседа, который работал там санитаром-грузчиком. Жила Екатерина Ивановна одна, мужа и детей у нее не было, а родня не очень-то ей помогала. Поэтому она могла рассчитывать только на свои силы. В ее обязанности входило: обмыть покойника из шланга, обтереть его, а затем надеть на него то, что принесли родственники. В первый и во второй день Екатерину трясло при виде мертвых тел, но ее сосед наливал ей для храбрости водки или спирта. Этого добра всегда много было. «Не подумайте, что я пьяница, пила я немного и лишь для храбрости, — говорит Екатерина Ивановна. — И то не больше недели, а потом не так страшно стало смотреть на голые тела мертвых. И даже жалела их. Размышлять стала, прямо философ. Смотрю, например, на парня, которому от силы лет двадцать. Лицо у него побитое, но все равно он такой молодой и

Как-то раз случилась со мной странная история. Ко мне в гости пришла подруга и задержалась допоздна. В половине одиннадцатого она пошла домой. Когда она уходила, мы с ней разговаривали по телефону, и она мне сказала, что видит меня в кухонном окне. Я ей ответила, что хватит прикалываться — в тот момент я находилась на балконе. А она мне опять талдычит, что видит меня на кухне. Потом подошла поближе к окну и сказала: «А это ведь не ты!». Вот тут-то я перепугалась, ибо знала, что в тот момент была одна дома. Когда я вышла с балкона, то услышала звон на кухне. Войдя туда, я увидела, что все тарелки, чашки и кружки лежат на полу — всё разбито, а на некоторых осколках видны какие-то красные капли. Я, конечно же, подумала, что это кровь (хотя до сих пор точно не знаю, что это было). Мне стало плохо, и я побежала в другую комнату. Позже в дом вернулась бабушка и вбежала в мою комнату в ужасе:

Было ли это на самом деле или приснилось мне? Хочу ли я знать ответ... Мне тогда исполнилось семь, как раз началась школа. Отец от нас ушёл, и мы с мамой перебрались в другой город к бабушке. Я очень боялся темноты, и мама спала в одной комнате со мной. Но мне всё равно было страшно, поэтому на ночь мама оставляла включенной маленькую лампу. В комнате создавался уютный полумрак. А мои страхи так и не уходили. Мучили кошмары, было жутко спать одному, и я посреди ночи прибегал к маме. Я спал на детском уголке. Это такая штука — внизу рабочий стол и шкаф для одежды, над ними кровать с бортиком. Сбоку лесенка, чтобы забираться наверх. Конструкция получалась высокой, почти двухметровой. Такой, что мама даже дотянуться не могла до спящего меня. И по утрам будила меня, вставая на табурет, или просто ласково звала снизу. Была поздняя осень — время самых тёмных ночей. Ранним утром казалось, что

История произошла с моей матерью, когда она еще в университете училась. Пересказывать буду от первого лица, как она мне поведала. «Еду я в метро на эскалаторе. Людей много — час пик. Вдруг чувствую, как кто-то волосы мои трогает (а надо сказать, волосы у меня тогда были пышные, белокурые, длинные — в общем, загляденье). Но как-то не обратила на это внимания. Час пик, людей много — мало ли что, к тому же «троганье волос» быстро прекратилось. А может, просто показалось — давка-то жуткая. Приезжаю я, значит, домой — всё как обычно. Приготовила ужин, лекции почитала и спать. Вот только заснуть ну ни в какую не получалось. Вроде и за день устала очень, и бессонницей не страдаю. Ан нет — не спится, и все. Вдобавок холодно в комнате стало — жуть. Я встала форточку прикрыть — дует же. А она закрыта… Одеяло второе достала, укрылась. Комочком свернулась и уснула кое-как. Всю оставшуюся ночь

Холодный колючий ветер обжигает лицо, пробирается под воротник, кусает за голые ладони. В эту зиму вьюга свирепствует как никогда. По безлюдной улочке идут еще две фигуры, я узнаю их. Мы молча сближаемся и так же молча продолжаем свой путь уже вместе. Этот район со старыми деревянными бараками опустел уже давно и пользуется дурной славой у жителей нашего города, но нам нужно именно сюда, в самое сердце этой проклятой территории. Проклятой по нашей же вине. Вдалеке можно разглядеть еще несколько человек, отчаянно борющихся с ветром, но упорно идущих вперед. Мы не спешим догонять их, скоро мы все равно увидимся. Вот и наша конечная цель — старое серое здание детского сада, где мы когда-то имели несчастье встретиться в первый раз. В коридоре, топчась по разбитым стеклам, хлопая себя ладонями по бокам, уже стоит Гриша, он коротко кивает нам и нервно посматривает на часы. За двадцать минут

История эта подлинная и происходила со мной, да и сейчас повторяется, раз в год или реже. Деревня Устрека Мошенского района Новгородской области. Расположена эта деревенька в местах красивых (на любителя) — озера да большие болота кругом. Валдайская низменность, как-никак. Жили у меня там бабушка с дедушкой, ну и меня каждое лето отдавали им на присмотр да на парное молоко. Став старше, сам начал туда ездить каждое лето, и сейчас езжу, места для рыбалки там благодатные. Пребывал там в свое время любопытный персонаж «Коля-дурачок». Раньше не буйных помешанных люди не спешили сдавать в «дурку», приглядывали за своими родными по мере сил и возможностей. Вот и Коля частенько посиживал на лавочке в палисаднике родного дома да изредка бродил по улицам без всякой цели. Колоритен он был до невозможности — абсолютно седая взлохмаченная грива, седые брови, и даже, казалось, ресницы седые. В хлам

Я живу в самом обычном доме, ничего особенного: ни кладбищ рядом, ни сгоревших психиатрических больниц, ничего такого. Всё это происходит в моей квартире, в моей комнате, под моим диваном. Я всегда чувствовал, что в нашей квартире есть что-то постороннее. Или кто-то, не знаю. С самого детства я привык к шорохам, теням, щелчкам. Учитывая то, что к нам иногда забегают мыши с чердака (лично видел), мои домашние не обращают на это никакого внимания, списывая всё на грызунов, которые никаких хлопот не доставляют. Но, несмотря на уверения моих в домашних в том, что всё нормально и что всё это плод моего воображения, я чувствовал, что это не так. Я чувствовал что-то. И это что-то живёт в моей комнате. Именно поэтому я патологически боюсь темноты, закрытых комнат, полных тишины и одиночества. Когда я ложусь спать, это превращается в целый ритуал — я делаю всё, чтобы предотвратить выход из

Жеводанский зверь — прозвище волкоподобного существа, зверя-людоеда, терроризировавшего французскую провинцию Жеводан (ныне департамент Лозер), а именно селения в Маржеридских горах на юге Франции, на границе исторических регионов Овернь и Лангедок, с 1764 по 1767 год. В течение четырёх лет было совершено до 250 нападений на людей, 119 из которых закончились смертями. Об уничтожении зверя объявлялось несколько раз, а споры о его природе не завершились даже с прекращением нападений. История Жеводанского зверя считается одной из самых известных загадок Франции, наряду, например, с легендой о Железной маске. По замечанию французского историка Жана-Марка Морисо, шумиха вокруг Зверя была дополнительно раздута газетами, как местной «Courrier d'Avignon», так и национальной «La Gazette», после окончания Семилетней войны испытывавшими потребность в сенсациях для повышения продаж.

Резкий скрип. Леденящий душу, ужасный звук. Он может быть тихим, или громким, но мы обязательно его услышим. Что угодно может неожиданно скрипнуть: старый деревянный шкаф, створка окна, потревоженная сильным порывистым ветром. Но один из страшных звуков, засевшим в наших сердцах холодной занозой, всегда будет скрип внезапно открывающейся двери. И чем ближе эта дверь — тем быстрее тебе хочется убежать от неё прочь. Каким бы устойчивым к страхам не был ты — если слышишь скрип металлических, не смазанных дверных петель, то твоё сердце на секунду перестает биться. В сухом горле не хватает воздуха, который тебе так нужен, и ты всеми мыслями погружаешься в слух, пытаясь ещё что-то услышать. А не раздастся ли за скрипом двери тихий скрип паркета? Чем ближе эта дверь, тем короче промежуток между ударами твоего пока живого сердца. Если бы это был скрип медных ворот — ты бы ещё успел забежать в