Он вернулся. Опять. Ранним утром ее вырвал из тревожного сна звонок в дверь. Она заранее знала, кто стоит на пороге. Все еще сильно ныли синяки и ушибы, оставшиеся на ее лице и теле после его предыдущего возвращения. Огромный синяк на правой стороне лица пульсировал болью, если к нему прикоснуться, но пожелтел и стал не таким заметным, как несколько дней назад. Если понадобится выйти на люди, придется закрашивать его «тоналкой». Ей было не привыкать. В дверь снова позвонили. Звонок, как будто стесняясь, нарушил тишину огромного дома. Ее спальня находилась на втором этаже, и она стала спускаться вниз по красивой деревянной лестнице, к входной двери. Вчера вечером она уснула прямо в домашнем халате, который носила уже вторую неделю, не выходя из дома с момента его прошлого возвращения. По пути к двери она проверила, на месте ли его охотничье ружье. Оно было на кухне. Там, где она его

Невеста Ну и скучища же эта кретинская виктимология. Земельно-имущественные отношения тоже, конечно, тоска. И ювенальная юстиция не дискотека с мальчиками, но от виктимологии у меня, того и гляди, разовьется маниакально-депрессивный психоз. Мало ли что у девушек маниакального не бывает. Послушаешь с мое, что Стрекозел с кафедры несет, как мямлит, как пыхтит, почесывается, сморкается, ищется… Не только психоз – трихомоноз огрести можно, а то и свинку. Особенно Стрекозлу про извращенцев хорошо удается, про педо-зоо-некрофилов всяких-разных, безобразных. Он, когда про них начинает, разве что не облизывается от счастья – так ему по душе, видать, то, что эти филы творят. Развесит на доске таблицы со схемами и давай указкой водить да терминами сыпать. А у меня от расчленений, асфиксий и насильственных половых актов мороз по таким местам, что и сказать зазорно. Сегодня у Стрекозла явно

Миша решил, что хочет убить свою жену. Утро выдалось чрезвычайно позитивное, до тошноты. Наверное, это и сыграло свою роль. Надя сидела за столом у окна и весело болтала о том, что скоро праздник, двадцать третье февраля, а она договорилась на пятидесятипроцентную скидку в салоне тату, и он может выбрать абсолютно любой рисунок, какой захочет. Миша разглядывал ее лицо: тонкий нос с горбинкой, красивые губы, морщинки в уголках глаз (а ведь в утреннем свете они выделяются особенно явно), чуть более глубокие морщины на лбу, короткие выбеленные волосы торчат ежиком. И эта змейка на шее, бегущая от ключицы к левой скуле. Почему-то при взгляде на змейку Миша подумал об убийстве. Он оставался спокоен. Взял кружку с молоком, сделал глоток. В голове нарисовался идеальный план: когда Надя выйдет на балкон курить, Миша возьмет ее за плечи и вытолкнет к чертовой матери через перила. Полет с

Нюта волновалась. Да какой там волновалась – места себе не находила. – Ничего, доча, – успокаивала мать. – Стерпится – слюбится. Он, Митька-то, не кривой какой да убогий. Парень видный. Слюбится. Я вон батьку твоего до венчания, почитай, два раза всего видела, а вона как – душа в душу живем. А Нюта слушала оханья матушки и силилась унять дрожь в руках. Митька и впрямь парень завидный, и уж никак не гадала девка, что сваты в ее хату постучатся. Сама-то она вроде ладная, да не считала себя первой красой на хуторе. Оттого и в дрожь бросало. Люб Митька ей, а только в счастье с трудом верилось, аж сердце заходилось. Венчались на улице у старой покосившейся часовни. Порадоваться собрался весь хутор. Митька и Нюта стояли, взявшись за края платка, скромно склонив головы. Митяй причесанный, в новой вышитой рубахе, тоже трясся не меньше своей невесты. Чего нашло – даже голову повернуть в ее

Земля поехала под ногами, когда я в очередной раз налег на лопату. Зашевелилась, будто живая, задрожала, как заведенный трактор. Музыкальным звоном отозвались стекла в доме. Одно из них лопнуло, усыпав цветочную клумбу крупными осколками. Истерично завопила сигнализация «тойоты», и вороны, снявшиеся с деревьев, поддержали ее громким граем. Землетрясение! Пальцы непроизвольно вцепились в черенок лопаты. Волнение почвы продолжалось: заросли малины вдоль забора ходили ходуном, словно кто-то нарочно тряс тонкие колючие ветки, провода на столбах раскачивались из стороны в сторону, покатилось по выложенной плиткой дорожке оцинкованное ведро. С соседского дома грохнулась антенна, съехала по крыше да так и повисла, раскачиваясь на кабеле. Под ногами плясали мелкие комья земли, подпрыгивая, как попкорн на сковороде. Толчки прекратились так же внезапно, как и начались. Наступила тишина,

Лешеньке опять не спалось. Мама поняла это, расслышав тихие всхлипы на фоне приглушенного диалога двух подозреваемых. Телевизор в квартирке-студии никогда не выключался. Его только делали тише, когда кто-то из семейства отходил ко сну. Кому вообще пришло в голову вить семейное гнездо в жилом помещении, которое и однушкой-то назвать можно было с большой натяжкой? Вот и отец Лёши тоже подумал, что идея – так себе. И выпорхнул из гнезда раньше отпрыска. Однако свою скромную лепту в воспитание сына внёс. Научил отдавать дурные сны незнакомому деду. Нет, во снах мальчика не было ничего дурного. В них он мог свободно прыгать и бегать, но бежать было решительно не от кого. Никто не душил, не распухал черной горбатой грудой на фоне тяжелых штор. За ноги никто не хватал, в затылок не дышал, за пятку не кусал. Лёша видел города. Прекрасные города прекрасного будущего. Бесконечные ленты скоростных

Всё началось с мелочей. Мой лучший друг Артём стал… другим. Не сразу, постепенно. Сначала — редкие отстранённые взгляды, потом — долгие паузы в разговоре, будто он прислушивается к чему‑то, чего не слышу я. А потом — отказ заходить ко мне домой. — Слушай, — мялся он у порога, глядя на висевшую над дверью иконку с крестом, — может, сегодня у тебя не получится? Давай в кафе встретимся? Я удивился, но согласился. В следующий раз он снова остановился на пороге, нервно сжимая лямку рюкзака. — Ты… можешь снять это? — наконец выпалил он, указывая на крест. — Что? — не понял я. — Это просто семейная реликвия. Бабушка подарила. — Просто сними, пожалуйста. Мне… некомфортно. Я пожал плечами и снял крест, повесив его в прихожей так, чтобы он не бросался в глаза. Артём вошёл, но весь вечер был напряжён, оглядывался, будто ждал, что из угла выскочит нечто. Через неделю он снова отказался заходить. —

Для начала стоит рассказать о моей малой родине. Город мой находится вдалеке от политики, общественной жизни и моды, – это в общем, а в целом – в одном из уездов Каркатской губернии. Построили его давно, но никаких достопримечательностей он не нажил. Есть тут заводы, школа, вокзал, соединявший нас с цивилизацией, мэрия, торговый центр и серый хребет пыльных панелек. Говорят, за всю историю здесь ровным счетом ничего не произошло. Такой обычный во всех смыслах город еще поискать нужно. Грусть и скука – обыденные спутники провинциальной жизни. Отвязаться от них можно проверенным средством – т****ой. Она раскрашивала весельем серость и грязь жизни подростка. С ней я уходил от проблем и решений, размышлений и будущего, от себя и родителей. Я уходил от энтропии – на природу, в лесополосу недалеко от школы. Это был островок жизни посреди индустриальной среды: луг, одинокая березка, мелкое

Не помню, когда мои вылазки на заброшенное училище стали нормой. Хотя здесь природа давно и безоговорочно одержала верх над цивилизацией, но в перекроенных временем зданиях всё ещё угадывается их назначение. Вон то с огромными пустыми оконными рамами высотой метра четыре — явно бывший спортзал. Вон то низкое с маленькими комнатами-кармашками и грязно-голубой плиткой — душевая. Вон то с двустворчатыми деревянными дверями и чудом уцелевшей фрамугой над ними — главные корпус. На третьем этаже там актовый зал, на втором кабинеты, некоторые из которых весьма забавны и непривычны, у меня в школе таких не было, или я не знал об их существовании. Вроде каморки непонятной формы с кучей углов и одним окном, обклеенной обоями с красивыми крупными цветами, вполне натуралистично нарисованными. В той каморке стоял стул, и я любил раньше приходить туда и сидеть, изучая игру света во множестве

Каждый год люди приходят в лес за чудом. Каждый год они приносят с собой желания. И каждый год лес терпит. До поры. В.С. Морро Примечания автора: Если вы искали новогоднюю сказку — вы ошиблись лесом. Этот роман — не про праздник. Он про то, что происходит, когда праздник начинает жрать. Когда желания, накопленные годами, становятся тяжелее, чем сами люди. Когда “волшебство” — это просто хорошо упакованная пустота. Я не люблю Новый год. Не потому что он шумный, а потому что он лживый. Он обещает, что всё будет хорошо, а потом тихо уходит, оставляя вас с похмельем, разбитой ёлкой и очередным “в этом году я точно начну жить”. “Зимний голод” — это не хоррор. Это инструкция по выживанию в мире, где желания стали хищниками, а чудо — формой насилия. Я писал это от лица духа леса. Потому что только тот, кто видел слишком много, может говорить честно. Если вам станет страшно — значит, вы ещё