Земля поехала под ногами, когда я в очередной раз налег на лопату. Зашевелилась, будто живая, задрожала, как заведенный трактор. Музыкальным звоном отозвались стекла в доме. Одно из них лопнуло, усыпав цветочную клумбу крупными осколками. Истерично завопила сигнализация «тойоты», и вороны, снявшиеся с деревьев, поддержали ее громким граем. Землетрясение! Пальцы непроизвольно вцепились в черенок лопаты. Волнение почвы продолжалось: заросли малины вдоль забора ходили ходуном, словно кто-то нарочно тряс тонкие колючие ветки, провода на столбах раскачивались из стороны в сторону, покатилось по выложенной плиткой дорожке оцинкованное ведро. С соседского дома грохнулась антенна, съехала по крыше да так и повисла, раскачиваясь на кабеле. Под ногами плясали мелкие комья земли, подпрыгивая, как попкорн на сковороде. Толчки прекратились так же внезапно, как и начались. Наступила тишина,

Лешеньке опять не спалось. Мама поняла это, расслышав тихие всхлипы на фоне приглушенного диалога двух подозреваемых. Телевизор в квартирке-студии никогда не выключался. Его только делали тише, когда кто-то из семейства отходил ко сну. Кому вообще пришло в голову вить семейное гнездо в жилом помещении, которое и однушкой-то назвать можно было с большой натяжкой? Вот и отец Лёши тоже подумал, что идея – так себе. И выпорхнул из гнезда раньше отпрыска. Однако свою скромную лепту в воспитание сына внёс. Научил отдавать дурные сны незнакомому деду. Нет, во снах мальчика не было ничего дурного. В них он мог свободно прыгать и бегать, но бежать было решительно не от кого. Никто не душил, не распухал черной горбатой грудой на фоне тяжелых штор. За ноги никто не хватал, в затылок не дышал, за пятку не кусал. Лёша видел города. Прекрасные города прекрасного будущего. Бесконечные ленты скоростных

Всё началось с мелочей. Мой лучший друг Артём стал… другим. Не сразу, постепенно. Сначала — редкие отстранённые взгляды, потом — долгие паузы в разговоре, будто он прислушивается к чему‑то, чего не слышу я. А потом — отказ заходить ко мне домой. — Слушай, — мялся он у порога, глядя на висевшую над дверью иконку с крестом, — может, сегодня у тебя не получится? Давай в кафе встретимся? Я удивился, но согласился. В следующий раз он снова остановился на пороге, нервно сжимая лямку рюкзака. — Ты… можешь снять это? — наконец выпалил он, указывая на крест. — Что? — не понял я. — Это просто семейная реликвия. Бабушка подарила. — Просто сними, пожалуйста. Мне… некомфортно. Я пожал плечами и снял крест, повесив его в прихожей так, чтобы он не бросался в глаза. Артём вошёл, но весь вечер был напряжён, оглядывался, будто ждал, что из угла выскочит нечто. Через неделю он снова отказался заходить. —

Для начала стоит рассказать о моей малой родине. Город мой находится вдалеке от политики, общественной жизни и моды, – это в общем, а в целом – в одном из уездов Каркатской губернии. Построили его давно, но никаких достопримечательностей он не нажил. Есть тут заводы, школа, вокзал, соединявший нас с цивилизацией, мэрия, торговый центр и серый хребет пыльных панелек. Говорят, за всю историю здесь ровным счетом ничего не произошло. Такой обычный во всех смыслах город еще поискать нужно. Грусть и скука – обыденные спутники провинциальной жизни. Отвязаться от них можно проверенным средством – т****ой. Она раскрашивала весельем серость и грязь жизни подростка. С ней я уходил от проблем и решений, размышлений и будущего, от себя и родителей. Я уходил от энтропии – на природу, в лесополосу недалеко от школы. Это был островок жизни посреди индустриальной среды: луг, одинокая березка, мелкое

Не помню, когда мои вылазки на заброшенное училище стали нормой. Хотя здесь природа давно и безоговорочно одержала верх над цивилизацией, но в перекроенных временем зданиях всё ещё угадывается их назначение. Вон то с огромными пустыми оконными рамами высотой метра четыре — явно бывший спортзал. Вон то низкое с маленькими комнатами-кармашками и грязно-голубой плиткой — душевая. Вон то с двустворчатыми деревянными дверями и чудом уцелевшей фрамугой над ними — главные корпус. На третьем этаже там актовый зал, на втором кабинеты, некоторые из которых весьма забавны и непривычны, у меня в школе таких не было, или я не знал об их существовании. Вроде каморки непонятной формы с кучей углов и одним окном, обклеенной обоями с красивыми крупными цветами, вполне натуралистично нарисованными. В той каморке стоял стул, и я любил раньше приходить туда и сидеть, изучая игру света во множестве

Каждый год люди приходят в лес за чудом. Каждый год они приносят с собой желания. И каждый год лес терпит. До поры. В.С. Морро Примечания автора: Если вы искали новогоднюю сказку — вы ошиблись лесом. Этот роман — не про праздник. Он про то, что происходит, когда праздник начинает жрать. Когда желания, накопленные годами, становятся тяжелее, чем сами люди. Когда “волшебство” — это просто хорошо упакованная пустота. Я не люблю Новый год. Не потому что он шумный, а потому что он лживый. Он обещает, что всё будет хорошо, а потом тихо уходит, оставляя вас с похмельем, разбитой ёлкой и очередным “в этом году я точно начну жить”. “Зимний голод” — это не хоррор. Это инструкция по выживанию в мире, где желания стали хищниками, а чудо — формой насилия. Я писал это от лица духа леса. Потому что только тот, кто видел слишком много, может говорить честно. Если вам станет страшно — значит, вы ещё

Страх перед неизведанным стал для меня едва ли не привычным чувством. Впрочем любой человек пугается неизвестности, но если бы он знал, что скрыто за этим словом. Паника и безумие, граничащее с сумасшествием, наполненное первобытным страхом за свою никчемную жизнь. Даже осознавая бесполезность своей жизни, я боюсь ее потерять. Я пишу эти строки так быстро насколько могу, ибо часы продолжают неумолимо отсчитывать время, которое что-то значит только для меня одного. И если после отсчета эти листы по-прежнему будут лежать на столе, значит я умер. Все началось несколько дней назад, когда я впервые увидел в зеркале неясные очертания чего-то зловещего. Чувство страха, вперемешку с истерикой заглушили ту разумную часть моего сознания, когда я понял, что в зеркале вижу свое отражение: пустые глазницы и открытый, словно от болевой шока, рот. На некоторое время потеряв сознание, я погрузился в

Панельная девятиэтажка на окраине города встретила Антона темными провалами окон и равнодушным серым фасадом, покрытым глубокими, точно шрамы, трещинами. Однокомнатная квартира на седьмом этаже, с потрескавшимся старым линолеумом и въевшимся запахом чужой, затхлой жизни, досталась ему почти даром. — Подозрительно дёшево, — запоздало подумал Антон, но сразу отбросил эту мысль, ведь кошелёк после переезда был почти пуст. Первые дни прошли в лихорадочных попытках обжиться. Антон скоблил, мыл, расставлял немногочисленные пожитки, тщетно пытаясь разогнать гнетущую тишину подъезда, от которой звенело в ушах, и вывести странный, въедливый запах – острую смесь пыли, затхлой сырости и чего-то еще, с едва уловимым металлическим привкусом. Этот запах, казалось, исходил от самих стен, пропитав старые обои, каждую щель. Соседей он почти не видел, лишь изредка пересекался с ними на тускло освещённой

Раньше я был уверен: все эти параллельные миры, призраки и прочая нечисть — не более чем выдумки талантливых сказочников. Но два года назад один случай изменил моё мнение на 180°. Это был жаркий июльский день. Мне только-только исполнилось пятнадцать. Я возвращался домой от своего лучшего друга Кости, с которым мы коротали каникулы за игрой в компьютер. Дорогу к нему я знал наизусть — мог пройти её хоть с закрытыми глазами. Но в тот злополучный день мне вдруг захотелось пройти другой дорогой — свернуть в лес, что начинался совсем недалеко от села. Казалось, ничего необычного: просто тень от деревьев, лёгкий запах хвои и стрёкот цикад в траве. Я думал, что немного прогуляюсь, отдышусь от жары и пойду домой…Тогда я ещё не знал, что этот лес изменит мою жизнь навсегда. Я шёл известной мне тропой и наблюдал все те же известные для меня пейзажи,но кое-что показалось мне странным. Вдали, за

Рассказ основан на одноименной песне группы «Ангел хранитель» Глава 1: Побег из города Киев, февраль 1902 года. Мороз кусал пальцы даже через перчатки, а ветер с Днепра гнал снежную пыль по брусчатке Владимирской улицы. Я стоял у окна своей квартиры — просторной, с лепниной на потолке и видом на купола Софийского собора — и чувствовал, как стены давят на меня. Успешный предприниматель, как говорили обо мне. Торговля лесом, склады в Подоле, контракты с австрийцами — всё шло как по маслу. Но эта жизнь, полная встреч, счетов и суеты, высасывала из меня душу. Шум города — извозчики, крики торговцев, звон колоколов — проникал даже сюда, в мой уютный уголок. Я устал. Мне нужна была тишина. Диковинка. Что-то настоящее, не вылизанное городскими руками. Я давно мечтал о доме в Карпатах. Не о тех модных дачах, что строят богачи подо Львовом, а о чём-то старом, аутентичном, затерянном в лесах.