Старый лекарь Жильбер Дюбуа сосредоточенно готовился к процедуре кровопускания. Волнение было обоснованным, ибо на кровати лежал сам Шарль де Коссе, герцог де Бриссак, бургомистр Парижа и маршал Франции. В своей обширной практике Дюбуа приходилось лечить даже принцев крови, однако на сей раз перед ним предстал особый случай. Проблема заключалась не в капризности герцога — к своеволию знати Дюбуа привык давно. Главной причиной беспокойства стало медленное и неумолимое ухудшение здоровья. Дюбуа перетянул жгутом правую руку пациента и сделал короткий и точный прокол ланцетом. Из вены побежала багровая струйка крови. Герцог устало откинулся на гору пуховых подушек. Проходящий через узкие витражи солнечный свет ложился на его лицо красными, желтыми и лиловыми пятнами. — Англичане однажды устроили мне кровопускание, но что-то не припомню пользы, — скривился в ухмылке пожилой вояка. —

На Монмартре, в четвертом этаже дома 75-бис по улице Оршан, жил-был замечательный человек по фамилии Дютийель. Замечателен же он был тем, что обладал завидным даром проходить сквозь стены, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. Он носил пенсне, маленькую черную бородку и работал мелким чиновником в министерстве регистрации. Зимой он добирался до работы на автобусе, а летом надевал шляпу-котелок и шел пешком. Дютийелю шел уже 43 год, когда он случайно обнаружил свой дар. Однажды вечером, когда он находился в передней своей крохотной холостяцкой квартирки, неожиданно погас свет. Дютийель двинулся наугад в темноте, а когда электричество вспыхнуло вновь, оказалось, что он стоит на лестничной площадке четвертого этажа. Поскольку дверь его квартиры была заперта изнутри на ключ, это странное происшествие заставило Дютийеля крепко задуматься, и, несмотря на доводы рассудка, он решил

Меня зовут Андрей. Я работаю на скорой помощи почти девять лет. За это время ко многому привыкаешь. К ночным вызовам, к людям, которые звонят из-за пустяков, к пьяным компаниям, к старикам, которым ночью становится страшно оставаться одним. Привыкаешь к подъездам без света, к запаху табака в квартирах и к тому, что иногда дверь открывают ещё до того, как ты успеваешь постучать. Самое тяжёлое в этой работе, как мне кажется, даже не кровь и не тяжёлые травмы. Хуже всего моменты, когда человек вроде бы разговаривает с тобой совершенно нормально, но ты понимаешь, что с ним уже что-то не так. Тот случай произошёл несколько лет назад. Смена тогда была обычная, насколько вообще может быть обычной ночная смена на скорой. Мы с Сергеем, нашим водителем, к четырём утра уже успели съездить на пять вызовов. Сначала забирали мужчину с высоким давлением, потом ехали к женщине, которой стало плохо

Свой собственный дом, что может быть привычнее и комфортнее? Сейчас, честно, что угодно. Я только проснулся, может я могу чуть-чуть ошибаться, но не настолько же сильно. Дом мой, вот они обои с цветочком. Только вчера помню, как я, прямо перед сном, смотрел на них. Что же с ними, только вчера они были нормальные, а сейчас будто в этом доме не жил никто кроме тараканов со времен СССР. Обои заплесневели, наполовину оторванные и выцветшие. Вся кровать, даже вся комната, всё какое-то старое. И боже мой, что за запах! Как будто здесь дом престарелых без душа! Ладно, меня куда-то унесло... Главное, а где семья в этом бардаке? Где!? Я встал с кровати с громким скрипом. Да, что-то не так со всем домом. Коридор старый, разрушенный. Света нет, как и лампочек. Я проверял каждый угол по пути, но никаких следов семьи нет. Вот мой зал, диван старый, но хотя бы стоит, и комод с зеркалом. В зеркале, а

Часть первая. Рубеж Утро понедельника. Полдевятого. Артём стоял в очереди за кофе в кофейне на первом этаже бизнес‑центра, где ютился их офис. Народу было немного — человек пять, не больше. Он пялился в телефон, листал ленту, а краем глаза отмечал привычную суету: кто-то влетает, кто-то вылетает, бариста с хвостом привычно щёлкает стаканчиками, пахнет жареными зёрнами и чуть подгоревшим молоком. Всё как всегда. Ни намёка на то, что этот день будет каким-то особенным. А потом в него врезалась девушка. Она шла к выходу, держала стаканчик, смотрела куда-то вбок и явно не видела, что перед ней кто-то есть. Врезалась плечом, ойкнула, обернулась, глянула на него так, будто он из воздуха материализовался, и буркнула: — Ой, извините. Я вас не заметила. — Да ладно, — махнул он рукой. Она ушла, он пожал плечами и почти забыл. Почти. Через двадцать минут в лифте в него впечатался мужик в сером

Если бы мне кто-то сказал, чем обернется обычный переезд из общаги, я бы просто крутил пальцем у виска. Настоящие юридические казусы, как выяснилось, скрываются не в сухости томов уголовно-процессуального права, а под потрескавшимся линолеумом типовых екатеринбургских девятиэтажек. Под ними иногда погребено то, о чем город предпочёл забыть. Меня зовут Антон, я студент третьего курса юридического факультета УрФУ имени Ельцина. Три года я честно отстрадал в университетском общежитии. Три года бессмысленного шума, липкой чужой посуды, пьяных криков по коридорам в полночь и вечной драки за конфорку на кухне. К началу этого года моя нервная система окончательно превратилась в оголенный провод. После долгих и изнурительных переговоров с родителями, подкрепленных клятвенными обещаниями закрывать сессии на одни пятерки и найти подработку, они наконец сдались. Поиски жилья в центре Екатеринбурга

Я здесь уже миллион веков, дней, часов. Здесь страшно? Нет. Куда страшнее жить в реальном мире. Никогда не любила его и не воспринимала. Он мне всегда казался страшным местом. Местом, куда меня не звали, местом где я была непрошенным гостем. Я особо опасный псих, таковым я здесь считаюсь. Я сделал очень плохие вещи, в том мире, в который я пришел непрошенным гостем, многие вещи кажутся для меня искаженными, но для его обитателей они самые что ни на есть нормальные. Это место называется психиатрическая больница. За что меня поместили сюда? Все не так просто. Я никого не убивал, не расчленял, не перерезал артерий, я не был убийцей. Я – нечто иное. Или нет? Мой лечащий врач ничего не говорит мне, молчит как партизан! Это очень странный человек. Я думаю у него очень много внутренних проблем, и еще я думаю что он тоже наравне с нами. С психами. Как они нас называют. Таблетки. Бесчисленная

Аукционный дом «Полигон» славился не только безупречной репутацией, но и умением находить жемчужины там, где другие видели лишь мусор. Именно поэтому, когда на торги выставили коллекцию картин некоего Фредерико Тормул, зал был полон. Фредерико был затворником, о котором ходили легенды: говорили, что он сошел с ума в своей мастерской в лесах Ногинска а перед смертью сжег себя вместе с домом. Уцелели лишь несколько полотен, вынесенных, вероятно, самим огнем, который не пожелал их тронуть. Я приобрел три картины. Я не был коллекционером, скорее, охотником за сенсациями для своего журнала. Меня привлекло не искусство — мазки Тормула были грубыми, почти варварскими, — а запах. От полотен исходил густой, удушливый аромат. Он не был похож на льняное масло или скипидар. Пахло чем-то сладковатым, напоминающим гниющую листву и старую медь. Пахло чем-то живым. Первая картина называлась «Крик в

Оказывается, многие вещи со временем воспринимаются иначе. Надо просто немного подождать и всё меняется будто бы само по себе – предыдущее «оказывается» нередко становится мелкой ерундой по сравнению со следующим. Таких «оказывается» в моей жизни было несколько и каждый раз это становилось переломным моментом, меняющий жизнь до неузнаваемости. Оказывается, когда Лена подала на развод, сбежав вместе со своим новым ухажёром после двенадцати лет нашего брака – это было не так уж и тяжело, как мне казалось, тем более что дочка осталась со мной. Развод прошёл относительно мягко и Лена стала «мамой на выходные» – это устроило всех. Оказывается, проглядеть саркому Юинга, образовавшуюся под коленкой у девочки-подростка – проще простого. Течение незаметное и в тоже время крайне агрессивное, а лечению поддаётся с большим трудом. Оказывается, вокруг полно неравнодушных людей. Я постоянно мотался

Эта история будет происходить не в России, а в Америке, в настоящем и прошлом времени, но от этого страшнее быть не перестанет. Старый дом на окраине Нового Орлеана плавился от тяжелой вечерней духоты. За окнами гудел влажный, напитанный болотами воздух Луизианы, а в комнатах висела та особая, застоявшаяся тишина, которая поселилась здесь год назад, когда не стало Элизабет. Единственной нитью, удерживавшей Питера Макфола в этом мире, оставался сын. Ронни как раз сдавал последние выпускные экзамены в колледже, и Питер ждал этих дней с надеждой: парень вот-вот получит диплом, и впереди его ждет спокойная, мирная жизнь. Но в тот вечер Ронни вернулся поздно. Он выглядел уставшим после затянувшихся тестов, но в его глазах горел странный, нездоровый азарт. — Как экзамены, сынок? Что нового? — спросил Питер, тяжелым шагом подходивший к кухонному столу. Ронни бросил портфель на стул и