Аннотация: Есть места, где мертвые кости не хотят лежать спокойно, где они могут прийти к тебе, когда позовешь — или за тобой, если не звал. Но есть долг, и его нужно выполнить любой ценой, пусть даже придется пойти на сделку с силами, которые лучше ни о чем не просить. А в глухом лесу, где что враги, что помощники — одинаково нелюди, одна надежда — на себя да на коня. Впрочем, и с конем что-то тоже не так… «Говорят, на Бартоломеевой Жиже, под болотом, лежит кость. Лежит и гудит. Старая кость, живая. Кто её в теле носил, умер давно, а она всё никак. Большая, сказывают, через всё болото наискось. Кто её услышит, спокойно спать не сможет до конца дней, а прислушаться надумает — с ума сойдёт. Блаженный Бартоломей в тех краях поселился, чтобы смирением и кротостью на позор выставить страхи перед костью, и год там отшельничал. Когда же на следующую весну, как снег потаял, пошли люди

Не хочу читать мораль. Да и не в том возрасте я ещё, чтобы заниматься нравоучениями. Но всё же поделюсь своими размышлениями по поводу, так называемой, силы слова. Часто многие сорят словами, совершенно не задумываясь о возможных последствиях. То, что заключено в словах (особенно старорусского языка) и их словосочетаниях может нести как великое добро, так и неумолимое зло. Недаром до сих пор, в век подвижек и медицинских реформ, к бабкам-знахаркам, врачующим словом, выстраиваются длинные очереди болезных, страждущих исцеления. Наверное, если б от «бабок» совсем не было толку, такое бы не происходило. Расскажу о случае с моим товарищем. Как раз на эту тему. С Костей я познакомился лет семь-восемь тому назад. Заочно. На одном из литературных сайтов. Мы оба сочиняли стихи. И оба, в основном, юмористические. В отличие от «творчества» большинства самостийных поэтов, в Костиных шуточных

Аннотация: В темноте Леса, что вырос на месте давней колдовской бойни, легко потеряться даже опытному ходоку за хламом. Или двум ходокам. Сегодня очередь Долли искать заблудившихся, и она найдёт их — живыми или мёртвыми. Вот бы ещё отличить их одного от другого.. Долли очень хотелось положить голову на плаху. Сделать шаг к этому круглому камню, тёмному от потёков крови. Опуститься на колени. Обнять руками его шершавую глыбу и прижаться щекой к чуть косо срезанной верхушке. Она так устала… Долли тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли. В Лесу в голову всегда лезло не пойми что, но здесь особенно. Долли знала, что если задержаться тут ещё, то желание положить на плаху голову или хотя бы руку станет неодолимым. Топора нигде не было, эта плаха никогда не знала топора. Говорят, когда-то она называлась Плахой Генриха. По имени ходока, нашедшего её и погибшего на глазах напарника. Кровь,

Удалено по запросу правообладателя.

Я живу в Подмосковье, недалеко, километров 15. Это небольшой городок, постепенно переходящий в другой небольшой городок, а уже затем в очень большую Москву. Жизнь у меня тихая, размеренная, у меня есть девушка, квартира, машина, зарплата меня устраивает. Вообще, я раньше скептически относился ко всему паранормальному и тому, что «за гранью». Нет, я как бы верил в то, что в глухих лесах России, в пещерах под древними гребнями и горами, в глубине озер водится что-то. Мистическое. Старое. А вот в городах, в цивилизации им места нет. Города безумны, они сами порождают своих демонов. У нас есть маньяки и психопаты. Этого ли не достаточно? Какое-то слишком вдохновенное вступление для этой истории. Я поссорился с девушкой. Ссора, как всегда, никчемная, повод слабенький и вроде на час молчания, но и я, и она кое-что сказали друг другу, что забыть было не очень легко. Поэтому я ушел. Решил

Железная дорога Тобольск — Новый Уренгой. Поезд стоял в Тобольске долго, больше двадцати минут, но Зимин всё равно чуть не опоздал на посадку. На подъезде к вокзалу такси закрутило на скользкой дороге, водитель коротко и хрипло вскрикнул, выкручивая руль, — машину юзом повело на фонарный столб. Зимин будто оцепенел и тупо смотрел, как приближается тёмная полоса, готовая вмяться в бок автомобилю, и пассажира вмять, и… Таксист в последний момент чудом вырулил. Тормоза взвизгнули, и машина со скрежетом припечаталась к высокому бордюру. — Чёрт. Вот чёрт, — Зимин задрал рукав пальто и уставился на часы. Пытался убедить себя, что волнуется, опаздывая на поезд, а не из-за того, что перед глазами у него до сих пор маячил приближающийся столб. — Ехать дальше сможем? Водитель хлопнул ладонями по рулю и сочно выругался. Потом вытянул из кармана телефон и стал неуклюже тыкать в него. Толстые

На смену Степан Павлович заступил далеко за полночь — отмечали юбилей жены. Сменщик, конечно, поворчал для порядка, но жаловаться начальству не стал — коллеги всё же. Натянув высокие болотные сапоги, полный костюм химзащиты и гермошлем с прозрачным забралом, Степан Павлович грузно залез в старенький бульдозер без ковша, который любовно называл «тарахтелкой». Ему было, конечно, далеко до новомодных «Катерпиллеров», какие есть на Западе — махоньких, жёлтых и шустрых, будто игрушки. Но «тарахтелка» своё дело знала — с легкостью она спускалась по широкому пандусу прямо в циклопический котлован могильника, въехав в скрежещущие ворота. Дело у Степана Павловича было маленькое — разравнивать поверхность, пересыпать гашёной известью, чтоб провалов не было и, в целом, следить за порядком. От царящего над могильником смрада защищал гермошлем с фильтром, а музыка в наушниках не давала заскучать. В

Выезд на плэнер Ирина наметила на конец октября. Собиралась она туда за вдохновением. Петр Иваныч, обучающий студентов её курса технике рисования, поставил перед ними непростую задачу – создать художественный образ осени, нарисовав её портрет. Следовало представить своё, особое видение осени, воплощённое в женском образе. Иркины однокурсники с энтузиазмом откликнулись на задание. Многие из них довольно быстро представили на суд преподавателя работы, из которых можно было составить целую галерею портретов рыжеволосых красавиц на любой вкус. Ребята с удовольствием знакомились с рисунками конкурентов, обсуждали моделей и даже затеяли спор – у кого из них получилась самая красивая осень. На Ирину же творческие экзерсисы сокурсников не произвели никакого впечатления. Она скептически рассматривала портреты изображённых в заученных позах разноплановых героинь. И озорные цветущие толстушки, и

-Маргарита Сергеевна, я надеюсь, Вы меня поймете правильно. Я ни в коем случае не пытаюсь Вас отговорить, это все-таки ребенок, и она тоже заслуживает счастливую семью, но… Пожилая женщина растерянно крутанула на месте чашку с давно остывшим черным чаем, побарабанила пальцами по краю стола, нервно тряхнула седыми кудряшками, и, наконец, снова подняла глаза на свою собеседницу – женщину лет тридцати с небольшим, некрасивую, полноватую, с добрым лицом булочницы или поварихи. -Вы же читали ее личное дело. Вы понимаете, что без профильного образования совместная жизнь с таким, - при слове «таким» Тамара Васильевна, работница службы опеки, внушительно похлопала по толстой папке, лежащей на краю стола, - ребенком превратится в тяжелое испытание и для Вас, и для нее. -Послушайте, Тамара Васильевна, - отозвалась посетительница, стараясь не давать волю дрожи в голосе – ей не хотелось, чтобы эта

Тёплым декабрьским вечером Андрей подходил к железнодорожной платформе Старое Аракчино. Давно уже стемнело. И падал неторопливый снежок. Засиделся Андрей у родственников. И теперь шёл на электричку. Хорошо хоть - добираться до города не долго - минут двадцать. И главное, что на поезд не опоздал. Он поднялся на платформу, заваленную снегом. По причине позднего времени на ней никого не было. Лишь снежинки порхали в свете фонарей. Вдали раздался сигнал приближающейся электрички. И через некоторое время к платформе подкатил поезд. Двери лязгнули и открылись. Андрей зашёл в сумрак тамбура, двери закрылись, и электричка, погудев, поехала. В тамбуре слонялся какой-то тип. Кашляющий и худой. Одежда болталась на нем как на вешалке. "Сразу видно - алкаш", - подумал Андрей и зашёл в вагон. В вагоне царил сумрак. От силы две-три лампочки освещали ехавших пассажиров. Но зато народ был