Удалено по запросу правообладателя.

Несколько человек пошли в поход с ночёвкой и поздним вечером наткнулись на лесничью сторожку. Ночью в лесу страшно, вот и зашли. За чайком лесник (крепкий пожилой мужчина) начал рассказы... — Ну что вам рассказать?.. В лесу опасно. Нет ни змей, ни волков, ни медведей. Даже они не уживается с теми, кто тут по-настоящему хозяйничает. Если ночью куда пойдёте по лесу — обращайте внимание на то, что иногда за вами будет кто-то ходить. Вот идёшь, светишь фонариком, сразу тишина такая, даже насекомые не трещат. А сзади вас, за деревом, какой-то шорох. Обернёшься — а там нет никого, посветишь и никого не увидишь. Только спиной повернёшься — шорох, как будто кто-то пару шагов сделал, уже ближе, и снова тишина. Мне дед ещё рассказывал, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя ждать, когда оно подойдёт и уж тем более смотреть на него — говаривал, что в его деревне таких любопытных

Дмитрич вздрогнул от грохота двери тамбура, захлопнувшейся за его спиной. Электричка давно уже набрала полный ход и теперь сильно раскачивалась, существенно затрудняя продвижение старика по составу. Окинув взором очередной вагон, старик вздрогнул снова, но уже не от резкого звука. Нашёл таки! Ты смотри, не подвела чуйка, как знал, ей-богу знал! Неясно хмыкая, дед прошёл вглубь вагона, ближе к предмету своего интереса. Компания четырёх молодых людей, трёх парней и коротко стриженной девушки, от парней слабо отличимой, изучала какую-то карту. По крупным рюкзакам и одежде любой узнал бы в них студентов-туристов, выбравшихся на «покорение целины». В разговоре их, однако, проскакивали фразы, не слишком привычные для туриста, что утвердило Дмитрича в своих подозрениях. Подойдя поближе, тот плюхнулся на сидение и принялся слушать, обмахиваясь от жары кепкой. Больше всех говорил худощавый юноша

Вовка стоял на склизких мостках, держал удочку двумя руками и, прикусив язык, внимательно следил за пластмассовым поплавком. Поплавок качался, не решаясь ни уйти под воду, ни лечь на бок… Клев был никакой, караси брали плохо и неуверенно, подолгу обсасывали мотыля и засекаться не хотели. За всё утро Вовка поймал лишь двух — они сейчас плавали в алюминиевом бидоне, заляпанном сухой ряской. Позади что-то треснуло, словно стрельнуло, кто-то ругнулся глухо, и Вовка обернулся — из заповедных зарослей болиголова, в которых прятались развалины старого колхозного птичника, выходили какие-то мужики. Сколько их было, и кто они такие — Вовка не разобрал; он сразу отвернулся, крепче упёр в живот удилище и уставился на поплавок, пьяно шатающийся среди серебряных бликов. — Мальчик, это что за деревня? — спросили у него. Голос был неприятный, сиплый, пахнущий табаком и перегаром. — Минчаково, —

Расскажу страшную историю, услышанную мной в детстве не один раз. Она произошла с моей бабушкой и ее матерью, моей прабабушкой. Дело было примерно в 50-х. Бабушке было 7 лет, а ее матери — 26. Они переехали на целину после смерти главы семейства. Прабабушку взяли в строительную бригаду плести маты из камышей, а бабушка пошла в первый класс местной школы. Поселок был небольшой, но стремительно разрастался. Примерно в семи километрах от него находился крупный совхоз, в котором располагались бухгалтерия и касса. Там все рабочие из близлежащих населенных пунктов получали зарплату. Как-то летним утром прабабушка, взяв с собой дочку, отправилась за зарплатой. Вышли они примерно в 4 часа утра (чтобы успеть занять очередь, так как желающих побыстрее получить свои кровно заработанные было хоть отбавляй). Идти нужно было полевой накатанной дорогой, а вокруг до самого горизонта простиралась степь.

Рекомендуется читать с осторожностью и вслух не проговаривать гимн Сатане. Реальность, как мне кажется, гораздо страшнее любой истории о мертвецах, призраках и инопланетниках. Джордж Ромеро. — О-о, идёт. — Не идёт, а пишет. Опять по мою душу. По спине пробежал неприятный холодок. — Красавица-а-а. Слышь, недотрога! Их было трое. Трое молодых богатеньких бездельников, преследовавших меня второй день. Вчера они махали мне руками и зазывали в машину. Говорили пошлости. Предлагали перетрахаться добром. Мол, им в удовольствие, и я заработаю. Сегодня же один из них стоял посреди дороги и преграждал мне путь. — Отвали, – сказала я довольно резко, но он схватил меня за руку. Поблизости никого не было, мы находились на узкой безлюдной улице. Я не любила это место. Здесь вообще ходить в одиночку было опасно, но эта дорога сокращала путь до дома и я всё время легкомысленно рисковала. — Вам

«Мы с Олькой со школы дружили. Потом поступили на высшее, замуж повыскакивали. У Оли родители богатые, когда она забеременела, подарили ей квартиру 3-комнатную, так сказать, для пинка в будущее. Родился чудный мальчишка, назвали в честь деда Ольги – Виталей, мы ласково звали его Витькой. Когда малышу исполнился годик, Оля с мужем въехали в отремонтированную новую квартиру для счастливой жизни молодой семьи. Но малыш сразу же стал там часто болеть, капризничать, плакать. Позже истерики доходили до того, что ребёнок как-то перебирался через свою кроватку и прибегал к родителям в спальню. Оля жаловалась, что покоя теперь им нет от сына. Тот ни в какую не хотел оставаться в комнате. У бабушек и дедушек Витька был вполне нормальным ребёнком, а у себя дома его будто подменяли. Однажды мать дала малышу фломастеры и бумагу, пока готовила обед, надо было развлекать сына. Когда пришла посмотреть

История произошла в 1985 году, когда геологическая партия заночевала в заброшенной деревне в отрогах Кузнецкого Алатау, примерно в 50 километрах от Черного озера. Я общался с этими людьми на следующий день после их приключения; а приключение было таково, что геологи сразу после рассвета уехали из поселка, чтобы «отдохнуть в нормальных условиях». Они нашли эти условия на стационаре, где как раз находился ваш покорный слуга. В деревню, которая на картах обозначалась как Прокудовка, со значком «Б/н.» — «Без населения», вела чудовищно размытая сельская дорога. На одном из участков порядка двух километров ехать надо было в гору под углом не меньше 25—30 градусов, держа одну пару колес по одну сторону глубокой, больше метра, промоины, а другую пару колес — по другую. Малейшее, неловкое движение — и ГАЗ-66 провалился бы в промоину и застрял бы так, что вытащить его, скорее всего, уже не

С болотной нежитью я имела дело дважды лет 30 назад на торфяниках, когда мы поехали с мужем на рыбалку с ночёвкой. Это было под Ригой в местечке Смарде. Сейчас там уже пару лет как положены дорожки, сделано что-то вроде природного парка, народ гуляет, а тогда это было очень глухое место, почти полтора часа от Риги электричкой, а потом ещё несколько километров пешком — сначала через лес, а потом начинались бывшие торфяные карьеры. Это не совсем болото, скорее торфяники, где растут чахлые деревца, морошка и какого-то невероятного цвета мох — ядовито оранжевый с ядовито зелёным — никогда и нигде больше подобного не видела. По дороге — один-единственный хутор, больше на километры вокруг жилья нет. В лесу, бывало, и машины угнанные перекрашивали, и с должниками «по душам» беседовали, а на торфяниках только рыбаки, и то очень редко бывали. До войны там добывали торф. В Латвии, где ресурсов

Своё непутёвое детство я провёл, как говорится, в «зоне риска». Мать следила за каждым моим шагом — любое отклонение от нормы вызывало у неё истерику. Всё это из-за преждевременных родов и глупых бабских страхов. Я не общался с другими детьми, рисовал бесформенных уродцев вместо портретов «мамы и папы», а на праздник подарил матери дохлого воробья, у которого с интересом выдёргивал спичечные лапки. Также по какой-то неведомой причине я категорически отказывался есть варёную пищу. Всё, что подвергалось варке — мясо, супы, каши — вызывало у меня настоящий припадок. Вот так я и попал в список детишек, которым грозила шизофрения. В целях профилактики врачи навязали мне специальный режим: прогулки строго по расписанию, примитивные игрушки, книги — наглядные, разжёванные по буквам. Говорили со мной осторожно, как с пуганой собакой. Мать сильно перебарщивала: её выпученные от усердия глаза и