— Папа! Вздрагиваю, силясь разлепить веки и попутно осознавая, что нахожусь в критически неудобной позе — лежа на животе, уткнувшись лбом в диванный подлокотник, с затекшими руками и ногами. — Пап! Наконец открываю глаза. Дремотный туман рассеивается, выпуская разум из вязкого плена. Телевизор на стене бубнит новости, ветерок колышет занавеску, в окно сочится бледный осенний свет. Кирилл навалился на диван и тычет мне в лицо телефоном. — Я заснул, что ли? — выговариваю невнятно, как больной или пьяный, с трудом принимая сидячее положение. Кирюша кивает: — Как всегда. После ночной смены я отсыпаюсь пару-тройку часов, а потом заставляю себя бодрствовать весь день, чтобы к ночи достаточно умотаться для здорового сна, иначе режим окончательно скатывается в помойку. Разумеется, идеальный план часто терпит крах, и я вырубаюсь за просмотром какого-нибудь дурацкого шоу, сам того не замечая.

Село Египетское. Знаешь, почему на исторических факультетах так дрожат над архивной пылью? Потому что в ней иногда прячется то, чему лучше было бы сгнить сто лет назад. Но! Я это нашёл! Может даже на свою беду, это как сказать! Ну, судите сами. В общем, всё началось с того, что я, студент третьего курса на лето устроился на практику в наш областной краеведческий музей. Скука смертная: оцифровка пожелтевших метрических книг, разбор писем ветеранов и опись находок. Но в середине июля мне в руки попала настоящая бомба! Это связка тетрадей земского доктора Попова, датированная 1880-ми годами. Среди скучных отчетов о холере и неурожаях я наткнулся на упоминание деревни с диким для наших широт названием — Египетское. Я сразу зацепился за это. Что? Серьёзно? Египетское? В примечаниях доктора была записана местная легенда. Оказывается, в начале XIX века здешний помещик, граф изнеженный и

Я курил на балконе последнюю сигарету и, как мог, растягивал удовольствие. С деньгами теперь туго. Угораздило же меня взять и стащить те шины… Кто же мог подумать, что зимняя резина, валяющаяся на складе не один год, станет поводом для увольнения? Точнее — факт её отсутствия и наличие камер, о которых мне «забыли» сказать. Могли бы хоть выплатить то, что заработал, но хозяин шиномонтажки давно точил на меня зуб. Не нравилось ему, что я иногда с перегаром на работу прихожу. А тут такое… Теперь — жить на гречке да отцовском табаке, пока не найду новую работу. Я жадно затянулся, уже чувствуя, как начинает гореть фильтр, и метнул бычок в окно. После пары часов просмотра дурацких вечерних шоу я всё же собрался с мыслями и полез в ноутбук смотреть объявления. Мысленно занизив свои хотелки в работе в несколько раз и даже уже выписав пару номерков, я наткнулся на объявление. Объявление

Это открытие я сделал в вонючем тамбуре электрички, когда двое пьяных парней попросили закурить. Один из них потянулся за сигаретой и коснулся моей руки, и его пальцы показали мне то, что ими делали. Как они лет в десять душили котенка за сараем. Как в армии держали цинковый гроб с другом. Как мяли в кармане последние купюры перед запоем. Я дернулся, ударился затылком о стенку тамбура и вышел на следующей остановке, хотя ехать мне нужно было еще три. Пешком, по шпалам, через лес. Так я впервые соприкоснулся с дарами деревни Решоткино, куда переехал из Москвы в бабушкину халупу. Уволили с завода, запил, развелся – букет стандартный. Дом в Решоткино достался от бабки Нади, которая скончалась два месяца назад, не дотянув пяти лет до сотни, царствие ей небесное, женщине суровой и молчаливой. Место тут было гиблое. Главное предприятие – торфоразработки – закрыли еще в девяностые, и люди

Я сижу наверху, загнанный в угол, напуганный до дрожи в коленках, и печатаю это в надежде, что кому-то удастся разобраться в произошедшем. Не знаю, сколько времени у меня осталось, но я попробую взять себя в руки и изложить произошедшее настолько подробно, насколько смогу. Я прислушиваюсь к шагам внизу: Лиза до сих пор там. Я слышу, как она что-то бормочет, переставляя вещи, слышу и другой звук – низкий, вибрирующий гул, что передаётся от стен к полу, пробегает мурашками по моей коже, проникает в тело и оседает кошмарными образами в самом сердце моего сознания, там, где копились все счастливые воспоминания и трепетные чувства; теперь лишь пустота, холод и непостижимый страх. Но этот гул идёт не от Лизы, нет, он идёт сквозь неё, будто она выступает ретранслятором безумия. Я знаю, я уверен, что та, кто сейчас внизу, – не моя дочь. Что-то пришло в ней из леса и уже начало менять город. Я,

Новый Год, как праздник, я ненавидел с детства. Отец обязательно напивался в этот день как последняя скотина и искал всякий повод, чтобы устроить скандал и разгромить всю хату. Под утро, по обыкновению, его можно было найти в луже собственной мочи или блевоты с ошмётками салата Оливье, который так старательно часами нарезала мама. Отвратительное зрелище. Обычно, мы закрывались с мамой в маленькой родительской спальне, обнимались и плакали в ожидании, когда животное успокоится и пойдёт смотреть телевизор. Моя жизнь стала гораздо тяжелее, когда мама пропала. Однажды она собралась в магазин за продуктами и не вернулась. Она не оставляла никаких записок, ничего не говорила. На плите стояла сковородка с тёплыми котлетами и кастрюля с пюре. В ванной в тазу лежало замоченное бельё. Я не мог и подумать, что больше никогда её не увижу. Сначала отец испугался и пошёл её искать. Обзвонил всех

Ангел-Нехранитель Я никогда не верил в Бога. Не в том смысле, что бегал по форумам, спорил с верующими или пытался кому-то доказать, что религия — это пережиток прошлого. Нет. Мне было безразлично. Церкви казались просто красивыми зданиями: золото куполов, густой запах ладана, старушки в тёмных платках. Иконы — картинками. Библия — древним сборником мифов, местами любопытным, местами утомительным. Всё остальное проходило мимо. Я вырос в семье, где о Боге не говорили. Отец и мать — инженеры. Дед — военный. Бабушка преподавала физику. В нашем доме слово «Бог» употребляли разве что в бытовом смысле. — Боже мой, что они опять натворили... Что-то в этом духе. Я и сам так говорил — просто привычка. Когда меня спрашивали о вере, я обычно пожимал плечами и отвечал: — Советское воспитание. На этом разговор заканчивался. Мне было тридцать четыре. Я работал в IT, по вечерам играл в приставку, по

Алексей купил квартиру в старой «панельке» на окраине. Квартира была странной: планировка «распашонка», но в коридоре, между ванной и кухней, стена шла под небольшим углом, образуя глухой выступ. По всем чертежам там должна была быть пустота — технологическая ниша для труб, но труб там не было. Алексей, решив расширить узкий коридор, взял перфоратор. Первое, что его насторожило — бетон за обоями оказался неестественно мягким. Сверло вошло в него, как в плотный засохший творог. Когда он выбил первый кусок, из дыры не посыпалась пыль. Оттуда потянуло запахом старой, нестиранной одежды и свежего хлеба . Это был запах жилого дома, но какой-то концентрированный, застоявшийся десятилетиями. Алексей расширил пролом и замер. За стеной не было ниши. Там начинался другой коридор . Абсолютно такой же, как его собственный, но зеркально отраженный. Те же обои в цветочек, тот же скрипучий линолеум,

Я ехал домой после тяжёлой смены на заводе. Ехать предстояло долго, так как жил я в посёлке у чёрта на куличках. Жил я один, и дома меня никто не ждал, я плёлся по пустой ночной трассе не спеша, слушая по радио старый добрый рок. Я был расслаблен и доволен, предвкушая просмотр футбольного матча. И так как сегодня пятница, то пиво, купленное заранее ещё вчера, вместе с килограммом вкуснейших креветок меня уже явно заждались. Стуча пальцами по рулю и подпевая песням AC/DC, я услышал сначала странный стук, приблизительно со стороны двигателя, и, к своему ужасу, обнаружил, что моя ласточка начинает потихоньку глохнуть. Мне стыдно признаться, но в ремонте машин я не понимаю нихрена, и всё, что я смог, — это с умным видом заглянуть под капот и пару раз попытаться завести машину с толкача. Удостоверившись, что сам ничего тут поделать не могу, я принял решение воспользоваться звонком другу. Но,

Сэт, а напомни-ка мне, как я опять в это вписался? – судорожно выдохнул я, одной рукой цепляясь за перетягивающий всю тушку мне ремень, а второй намертво закогтившись в ручку на дверце машины. – И не гони так! А то наши с тобой останки с этой пустынной дороги приедут соскребать только в случае планового ремонта покрытия. Тут я немного соврал, так как не знал точно в какой именно точке и какой конкретно страны мы находимся, и, как часто здесь проходит ремонт тоже не знал. - Потому что я твой лучший друг, - коротко ответил товарищ, не отводя взгляда от дороги, на которой, по моим ощущениям, нам и предстояло разбиться. – И мы давненько никуда не выбирались. - Ну так и взял бы кого-нибудь из девчонок с собой. С ними всяко веселее. - Не-е-е, - протянул тот в ответ, - девчонки на отрез отказались ехать со мной путешествовать. - Кажется, я догадываюсь почему. Они планируют пожить еще немного.