Летний дождь, начавшийся внезапно, превратил пыльные улицы маленького городка в сеть сверкающих рек. Для троих друзей – Миши, Лены и маленькой Маши – это было не препятствие, а приглашение к приключениям. Вооружившись старыми палками, они отправились в самое важное дело дня: измерение глубины луж. Первые несколько луж были предсказуемыми. Миша, самый старший и рассудительный, уверенно погружал палку, объявляя результаты с важным видом. Лена, более осторожная, лишь слегка касалась поверхности, а Маша, с восторгом наблюдая за плещущейся водой, пыталась повторить их действия, но чаще всего просто мочила ноги. Но вот они дошли до конца улицы, где, казалось, вся вода с окрестных крыш стекалась в одно место. Лужа была огромной, темной и таинственной. Она не отражала небо, а казалась бездонной черной дырой. "Ого!" – выдохнул Миша, его глаза загорелись азартом. "Эта, наверное,

Глава вторая неувядающий Это был полный ужас. Нахер. Я видел... хотя, скорее, слышал смерть самого себя. Ну, то есть не совсем себя, но всё-таки это было ужасно. Я даже от ужаса ничего не чувствовал я просто охренел. Ладно. Мне уже через 20 минут выходить. В этом вагоне вообще непонятно, когда останавливаемся. В первый раз я доехал до той вселенной за 10 минут. Во второй заход было 22 минуты до остановки. А сейчас прошло уже 40 минут, и голос в динамике только что сказал, что остановка через 20 минут. Ну, короче, в общем итоге целый час пути. Вышел из вагона через 20 минут. Оказалось, я не в метро, а на наземных путях. Вокруг ржавые трамвайные рельсы уходили в заросший пустырь. Поезд медленно попятился назад, оставив меня в гробовой тишине. Воздух пах влажной ржавчиной и пылью. Я осмотрелся. Кривые рельсы, разбитые вагоны без колёс, покосившиеся столбы контактной сети. На одном из них

Саднил порез на большом пальце левой руки, в голове было пусто и холодно; крутило живот – не от страха, от голода. На ужин он почти ничего не ел, кусок не лез в горло. Сейчас, уняв волнение и собравшись с силами, вполне можно перекусить. Да и кружка чая не помешает. Выбросив лезвие в мусорку, Вадим обработал рану перекисью водорода и заклеил пластырем. Кровь на дне баночки для анализов напоминала обычную краску, не хватало только альбома и кисточки. Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать, да, Лев Борисович? Вадим неожиданно развеселился, сдавать анализы он не собирался – баночка подвернулась во время поисков подходящей тары. Небольшая, удобная. Самое то. На улице моросило, дождевая пыль сеялась с низкого октябрьского неба; термометр за окном показывал то ли шесть, то ли семь градусов. Тоска – ни звёзд, ни луны. Вадим прислонился лбом к прохладному стеклу, он видел не своё отражение,

«Никогда не простит. Никогда не забудет» Виктор Кап-кап-кап-кап. Виктор прислушался: «что, нахрен за капель?». Выключив телевизор и встав с дивана, он прошёл в прихожую и босыми ногами наступил в лужу: «Что?» Виктор включил свет и увидел, что вода льётся с потолка уже не отельными каплями, а почти что струями: «Твою ммммаааать! Я ж полгода назад ремонт сделал». Дорожка в прихожей напиталась водой как губка, вода собиралась по углам - Что там? – подала голос из комнаты его супруга. - Да заливают нас, твою мать. – матерился Виктор, натягивая штаны и футболку «Кто там надо мной живёт? Студентка, как её звать? Алёна. Вежливая, нормальная, всегда здоровается. Что ж потоп-то такой устроила?» - Будь дома. – велел Виктор жене, а сам, одев тапочки, не закрывая дверь побежал по лестнице вверх. От увиденного Виктор остолбенел. Входная дверь в квартиру Алёны была открыта. «Вызвать полицию» -

Тишина в кофейне была не пустой, а насыщенной, густой, как хорошее эспрессо. Она наполнялась мягким шорохом страниц книги, которую листал бармен, далеким гулом города, едва просачивающимся сквозь панорамные окна, и тихим потрескиванием динамиков, игравших джазовую импровизацию. Андрей, сорокадвухлетний системный аналитик, чьи дни были расписаны с точностью до минуты, делал свой ежедневный ритуал. Десять минут абсолютного покоя перед бурей рабочего дня. Он сидел у своего любимого столика у самого стекла, глядя на город, просыпающийся в утренней дымке. Его черный кофе, без сахара и молока, дымился в белоснежной фарфоровой чашке. Он заказал именно черный. Но сегодня, почему-то, рука сама потянулась к маленькой деревянной коробочке с пакетиками сахара. Не к стевии, не к сиропу, а именно к обычному, белому, кристаллическому. Он выбрал пакетик с пометкой «5 г». Идеально. Ровно одна

Цесаревич всё ещё лежал в своей кровати, совсем даже не ощущая как десятки тонких, змеиных язычков, всячески пытались щекотать его правую щёку. Лишь иногда он слегка морщился, когда Илеана своими игривыми действиями перебарщивала. Знала она, что разбудить в последние дни мальчика очень трудно и этим, она хотела воспользоваться. Любое её промедление, могло очень дорого обходиться. Поэтому жуткие языки падальщиков мигом вернулись к ней под губу, и вытащив из под юбки нож, стащеный час назад с императорской кухни, ведьма собиралась совершить крайне важное в своей жизни дело. Ну а пока, в саду Александровского дворца, самая старшая сестра Алёши Ольга, вовсю целовалась с князем Дмитрием, с которым девушка была не разлучна с восьми лет. — Ну так, — внезапно начала Оля, после долгой и страстной паузы. — Ты, уже рассказал моему отцу о нашей скорой свадьбе? — Пока нет, — с улыбкой отвечал

Короли ничем не владеют. Они только царствуют. Экзюпери. Маленький принц Зачем мне зеркало с собственным отражением? Оно переполняет меня тоской. Экзюпери. Цитадель — Дружище, тебе же никогда ничего не снилось. — Именно. В ту ночь мне что-то попыталось присниться. Со школы Тошу называли Антуаном. Он всё время что-то читал или писал. В перерывах между чтением и письмом — рассказывал о прочитанном и написанном. Спасибо, что не просил прочитать написанное. Понимал, что я не осилю. И мне будет неловко. Ставить кого-то в неловкое положение Тоша не хотел. Он вообще отличался врожденной чуткостью и тактичностью. К друзьям относился особенно бережно. И к друзьям друзей. И вообще к любому собеседнику, если тот проявил искренность. Поделишься с Тошей чем-то сокровенным - тут же попадаешь в зону его ответственности. Как будто он тебя приручил. Да он и приручал, натурально приручал бережным

1 Андрей решил, что ему показалось, но Дима повторил: – Я перебил всех крыс и высыпал остатки порошка в унитаз. Красное лицо Димы блестело от пота, хотя за спиной на подоконнике лежал снег. Челка прилипла ко лбу. Он поправил ворот рубашки, достал левой рукой из нагрудного кармана пиджака авторучку и начал щелкать кнопкой. – Звучит, как признание наркодилера, – прокомментировал Витя и выпустил дым в камеру. Андрей ненавидел, когда он так делал. Было ощущение, что он выпускает дым тебе в лицо. Правую сторону экрана затянуло серым. – Я больше не могу работать над проектом, – голос Димы задрожал. – Все материалы я уничтожил. Вы должны сделать то же самое. Остановитесь. Или вы оба умрете. – Почти напугал, – ответил невидимый Витя. – Но до Хеллоуина еще неделя. – Я не шучу. Он сказал, что убьет меня, если я не прекращу испытания, – ответил Дима. – Что убьет нас всех. – Кто «он»? – Я не могу

Женя Мыщин замерз. Не просто продрог, пока шел от университета, а промерз до самых костей, до дрожи в пальцах и тупой, ноющей боли в висках. Зима в этом году была не просто суровой; она была злой, настойчивой, как кредитор. Она забиралась под дешевое пальто, щипала щеки и напоминала ему каждый день, каждую минуту: ты нищий, Евгений. У тебя нет ничего. И у тебя нет денег, чтобы купить кольцо для Ани. Аня. Анна. Аннушка. Мысли о ней были единственным теплым местом во всей этой ледяной вселенной. Они встречались три года, с первого курса филфака. Она была из хорошей семьи, с нежной улыбкой и глазами цвета лесного ручья. Он же — из глухой провинции, вытянувший билет в виде бюджетного места и живущий на одну стипендию в общаге, похожей на барак. Он знал, что ее родители смотрят на него свысока, как на временное недоразумение, забавного бедного мальчика, с которым их дочь скоро наиграется. Но

В тёмной спальне, прижавшись к уголку мягкой постели, маленькая Анечка испуганно слушала громкие голоса родителей. За стеной звучал гневный голос отца и возмущённые возгласы матери — опять ссора, больно знакомая и страшная. Такие скандалы происходили всё чаще, особенно после того, как взрослые начинали пить какую-то неприятно пахнущую жидкость. Девочка часто оставалась одна, голодная и напуганная. Четырехлетней малышке казалось, что весь мир против неё. Единственным спасением были дни, когда её отводили в детский садик. Место, куда многие дети шли неохотно, Аня обожала всей душой. Там была добрая воспитательница Татьяна Михайловна, весёлые друзья и вкусная молочная каша на завтрак. Увы, когда родители вновь заливали свою боль алкоголем, Аня переставала туда ходить, оставаясь дома одна, привязанной к кровати страхом и одиночеством. Родители говорили, что она заболела, хотя единственной