Катя выпрыгнула из трамвая прямо в грязную снежную кашу. Следом шумно вывалился народ, кто-то толкнул в плечо, выругался неразборчиво. Хлопнули дверцы за спиной, и трамвай загрохотал дальше. Очень быстро Катя осталась одна. Словно и не было только что всех этих людей в свете подслеповатого фонаря, померещились. Ночь слизнула. В лицо ударил ветер, осыпая колючими снежинками. Ноутбук на лямке хлопнул по бедру, мол, не стой, замерзнешь. И Катя двинулась вдоль дороги туда, где к окраине города опухолью прирастал новый район. Он был пугающе огромен и так же пугающе пуст. Не человеческий муравейник, а стройка до самого горизонта, где только-только начали сдавать в эксплуатацию первые дома. Здесь обещали все необходимое для комфортной жизни, игровые и детские площадки, школы и садики, больницы и супермаркеты, но пока зарождающаяся цивилизация соседствовала с полной разрухой. Мусор, бетонные

Каждая вещь в новой квартире Артема имела строго определенное место. Книги и журналы лежали под углом девяносто градусов к телевизору, подушки на диване ни при каких обстоятельствах не должны были касаться друг друга, а продукты в холодильнике располагались сверху вниз – по мере возрастания калорийности. Это был нерушимый и священный порядок, что поддерживал хрупкое равновесие вселенной, и Артем знал – стоит хоть одной вещи лечь не так, пусть даже на сантиметр, как тотчас неминуемо случится что-то ужасное. Именно поэтому последние пятнадцать минут Артем переворачивал прихожую вверх дном. Ему все отчетливее мерещились старушечьи ладони: заветренные, иссохшие, с выступающими из-под дряблой кожи сосудами. Далекие воспоминания пробивались из детства мутными образами. Уши горели от стыда. – Да где?! Где эта чертова тряпка?! На обшарпанном линолеуме валялись кеды, туфли, кроссовки… Все

Яна говорит: — Только у бабки, это, крыша немного течет. Несет иногда хрень всякую, сильно не слушай, если что. Лениво придерживая руль, я сворачиваю с трассы на колдобистую дорогу под покосившимся указателем — название выцвело на солнце так, что не прочитать. Мимо проносятся пыльные кусты и корявые деревца. Если посмотреть дальше — неживописная степь и лес на горизонте, как будто и нет где-то там деревушки. — В смысле хрень? — переспрашиваю. — Типа деменция, что ли? — Да нет, — отмахивается Яна. — Она ж одна сколько лет жила, привыкла сама по себе все, разговоры тоже только с собой в основном. Вот и получается: что думает, то и говорит, а там всякое разное, в голове-то. — Почему одна? А соседи? — Ну они же не всегда рядом! Вечерами одна она, не каждый же день по гостям там ходят. В общем, не суть, просто имей в виду. В деревню я перестал ездить лет десять назад, примерно с шестого

В нашем городе небо никогда не бывает синим. Оно висит над крышами свинцовым брезентом, который кто-то когда-то набросил на мир и забыл снять. Дождь здесь не начинается и не заканчивается — он просто есть, как сила тяжести, как страх, как закон. Водяная взвесь не барабанит по козырькам, а оседает на коже, волосах, ресницах, пока не становится частью тебя. Люди давно перестали поднимать воротники. Нет смысла прятаться от того, что проникает сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости. Я родился здесь больше двадцати лет назад. И ни разу не видел тени — той настоящей, чёткой, что ложится, когда солнце стоит высоко. У нас нет деления на свет и тьму. Только серый полусвет, от которого устают глаза и что-то глубже глаз. Фасады цвета мокрого бетона. Асфальт — грифельный. Лица прохожих — землистые, будто все болеют одной долгой болезнью без названия. Подъезды пахнут сыростью и утилизационным

Для меня Илюха всегда был кем-то вроде старшего брата, которого у меня никогда не было. Разница в три года в детстве — это колоссальная, почти непреодолимая пропасть. Я родился в 2003-м, он — в 2000-м. Когда я еще пешком под стол ходил и верил в Деда Мороза, Илюха уже вовсю осваивал просторы интернета, курил за гаражами и казался мне полубогом, знающим ответы на все вопросы во Вселенной. Свела нас чистая случайность: его мама, тетя Ира, была лучшей подругой моей матери. Пока они на кухне часами пили чай и обсуждали свои взрослые дела, Илюха брал шефство надо мной. Именно он втащил меня в мир, от которого наши родители были бесконечно далеко. Он оказал на меня колоссальное влияние, буквально сформировав мою личность. Илюха показал мне, что компьютер — это не просто коробка для печатания текстов, научил устанавливать патчи на Counter-Strike и на продвинутом уровне ковыряться в железе. Он

Ми Глеб знал, что когда-нибудь снова услышит голос жены. Вообще-то, надежды уже не осталось. Прошло два года с тех пор, как Валя вышла из дома в парикмахерскую и не вернулась. Всем было понятно, что вряд ли ее найдут живой. Разве что в пабликах о пропаже людей время от времени появлялись комментарии, что женщины просто так не пропадают, а уходят из дома к другим мужикам, отдохнуть и развеяться. И твоя нагуляется и придет, писали со знанием дела. Женщинам только этого и надо. Плохой ты муж, раз телка свалила налево. Хотелось найти каждого комментатора и методично вбить в голову простую до слабости в ногах мысль: трагедии случаются. Даже с такими умниками, как вы. …Первый год Глеб искал. Возможностей у него было немного. Это только в фильмах среди телефонных контактов всегда находился человек из МВД, имеющий связи, готовый по доброте душевной включиться в поиски пропавшего человека. На

Андрей купил квартиру на Советской — «вторичка» в кирпичном доме 70-х годов. Квартира была убитая, от старой хозяйки-кошатницы остался невыносимый запах и горы хлама. Андрей затеял капитальный ремонт: содрал всё до бетона, вывез три прицепа мусора. Оставалась одна проблема — странный, тяжелый гул в вентиляционной шахте на кухне. Это не был свист ветра. Звук был ритмичным, низким, как будто где-то глубоко в стене работал огромный, обмотанный тряпками насос. Хррр-пау... хррр-пау... Причем гул усиливался к вечеру, когда весь дом возвращался с работы. Андрей вызвал печника-вентиляционщика из ЖЭУ. Пришел хмурый мужик, сунул зеркальце в шахту, посветил фонариком. — Забито у тебя там, парень. Кирпич, походу, выпал или птица сдохла. Надо пробивать сверху, но шахта тут хитрая, с изгибом. Давай сам как-нибудь, — буркнул он и ушел. Андрей решил не ждать. Он взял стальной трос с грузом и полез на

Короче, Ваня, слушай сюда, я вчера реально чуть не двинулся. Ты знаешь, я могу иногда расслабиться, но чтоб ТАКОЕ... В общем, вечер начался обычно: пельмени сварил, сериал включил. А вот дальше ну провал. Походу, я бахнул грамм триста, а то и больше, потому что я вообще не помню, как за бутылку хватался. Видимо, так и случилось, раз я в такой астрал ушел. Помню только, как пошел в ванную ополоснуться перед сном. Намылился, стою под душем. И тут, блин, слив начинает не просто булькать, а издавать звуки, будто там внизу кто-то реально задыхается и выплевывает легкие. Я пену с глаз стер и замер. Из этой дырки в дне ванны начала лезть какая-то серо-зеленая слизь. Тягучая такая, густая, как будто канализацию вырвало прямо внутрь. А вонь... Ваня, это не просто тухляк, это запах дохлой псины вперемешку с чем-то химическим. Я вжался в стену, сердце в пятки ушло. Смотрю на кафель над зеркалом а

Всю юность я прожил в закрытом провинциальном городке, построенном при НИИ химических ядохимикатов и завода той же направленности, в 1996 институт закрылся по причине отсутствия бюджета и город сменил свой некогда закрытый режим, а большая часть образованных людей покинула это место в поиске лучшей жизни. Эта история не про закрытый город и его ужасы, эта история про одну ночь с работы моего деда, который будучи оперуполномоченным на пенсии устроился сторожить заброшенное здание того самого института, но в одно утро он пришел домой с явными следами ужаса прошлой ночи на его лице, он старался не показывать этого, но сам воздух в квартире давал понять одно: мой дед нервы которого были прочнее стальных канатов, думал что не доживет до утра. Для меня события той ночи так и были загадкой, до недавнего времени, и вот несколько недель назад, будучи у уже изрядно постаревшего деда, я таки смог

Ночью меня разбудил голос из тёмного угла комнаты. Он прозвучал едва слышно, словно шелест сухих листьев, но заставил сердце сжаться от недоброго предчувствия. Встав с постели, я вгляделся в темноту. Там, у стены, на стуле сидел силуэт человека. Он не шевелился и ничего не говорил — просто наблюдал. Его неподвижность пугала больше любых угроз. Мы сидели и смотрели друг на друга пять долгих минут. Тишину нарушало лишь моё учащённое дыхание да редкий скрип старого пола под ногами. Напряжение нарастало, сжимая грудь, пока я наконец не решился начать разговор: — Кто ты? — голос прозвучал хрипло, боязливо, почти шёпотом. Силуэт медленно встал со стула. Поднял его — будто готовясь обороняться или нападать — и шагнул из темноты. Когда он вышел в полосу лунного света, падающего через окно, я увидел… себя. От шока и ужаса мир перед глазами поплыл, и я потерял сознание. Очнулся я на кровати.