Так вот. Я должен рассказать про лето, когда на блошиный рынок, что у железнодорожного вокзала, привезли клетку. Не простую клетку, а огромную, ржавую, будто выдранную из подземелья какого-нибудь заброшенного цирка-шапито, который когда-то колесил по сёлам и пугал детей клоуном с треснувшим лицом. Внутри клетки был Он. Не человек. Или всё-таки человек? Вопрос этот не давал покоя всем, кто приходил поглазеть. Мы звали его Чола. Так прозвали сразу, без обсуждения. От слова «ачела», что на молдавском означает этот, тот. Чола был похож на человеческий остов, обтянутый кожей странного, землисто-серого цвета. Он сидел на корточках в центре клетки, не шевелясь, глядя в одну точку перед собой мутными глазами. Его привезли какие-то цыгане из-за Прута, с румынской стороны, и поставили за небольшую плату возле своего прилавка со старьем. Аттракцион. Диковина. «Узрите чудо, чего свет не видывал»,

День был паршивый один из тех серых, душных будней в спальном районе, когда небо над панельками кажется слоем грязной ваты. Я стоял у окна на восьмом этаже, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Делать было нечего, мысли лениво ворочались в голове, а взгляд сам собой прилип к пятачку асфальта перед подъездом. * Там, возле ржавой детской площадки, шел мужик. Старый, полноватый, в какой-то потной рубашке, которая неприятно облепляла его спину. У него была заметная залысина, на которой поблескивали капли пота. Он шел тяжело, немного заваливаясь набок, пока вдруг не замер. Секунда и он рухнул. Некрасиво, мешком, прямо лицом в серый щербатый асфальт. Я не отошел. Наоборот, подался вперед. Минут через пять приехала скорая. Вокруг уже собралась толпа. Знаешь, как это бывает в таких районах: бабки из первого подъезда, какие-то пацаны с пивом, мамаши с колясками. Все стояли и смотрели. Врачи

Это началось в обычный вторник. В нашем чатике для выпускников появился новый участник. Имя — «Серый». Ни аватарки, ни информации в профиле. Сначала мы думали, это кто-то шутит. Он писал редко, всегда ночью, и его сообщения состояли из странных, отрывистых фраз: «Я вас помню», «Школа. Третий этаж. Тот шкафчик», «Она все еще смотрит в окно на парковку». Самое жуткое было в том, что он знал вещи, о которых не мог знать никто посторонний. Внутренние шутки нашего класса. Детали, которые стерлись из памяти. Он напомнил Анне о ее синем зайце, которого она потеряла в первом классе, а Вадиму — о том, как тот спрятал дневник за батареей в кабинете физики. Мы решили, что это чей-то розыгрыш, и начали игнорировать. Но тогда в чат стали приходить фотографии. На них были мы — спящие в своих кроватях. Снято так, будто фотограф стоял в изголовье. Паника заставила нас действовать. Мы попытались

Глава 1: Квартира с видом на преисподнюю Дождь лупил по городу, как будто небеса решили выебать всё живое. Не просто ливень — злой, мокрый, с хрустом. Ветер выл в вентиляции, и в этом вое были слова. Я не понимал их, но чувствовал — они не для людей. Они для тех, кто давно сдох, но не ушёл. Для тех, кто остался между строк. Я стоял у подъезда, курил, и смотрел на хрущёвку, которую собирался показать новому клиенту. Сигарета промокала, но я не бросал. Пусть горит. Пусть воняет. Пусть хоть что-то в этом мире будет честным. Клиент был из тех, кого не зовут по имени. Просто — Господин. Он появился, как все они — без звонка, без предупреждения, без тени. Пальто, которое не намокало. Лицо, которое не отражалось в стекле. Глаза — как выжженные сигаретой. Голос — как утренний похмел, когда ты не уверен, жив ли. Он подошёл, не сказав ни слова. Просто встал рядом. Я почувствовал, как воздух

Даша еще раз вывернула карманы пальто. В сумме – двадцать семь рублей. Даже двадцать семь пятьдесят, если это имеет значение. Пару монеток она сегодня подобрала у метро: потопталась рядом, подождала, пока народ разойдется, и присела, типа ей надо перевязать шнурок. На гладком сапоге до колена, ага. Уши тогда чуть от стыда не задымились. Хотя стесняться-то теперь чего? Поздно стесняться. Тридцать рублей нужно было наскрести на жиденький кофеек в пышечной. Не просто нужно – жизненно необходимо. Стакан кофе давал небольшую отсрочку, чтобы собраться с силами: посидеть на пластиковом стуле у окна, попялиться на замерзших промоутеров и еще немного не появляться дома. Даша представила, как заходится в пустой квартире городской телефон, и криво улыбнулась. Подождут. По понедельникам коллекторы особенно мерзкие, включают свой неприятный голос для ненадежных клиентов, давят, с шансами, в этот

Катя выпрыгнула из трамвая прямо в грязную снежную кашу. Следом шумно вывалился народ, кто-то толкнул в плечо, выругался неразборчиво. Хлопнули дверцы за спиной, и трамвай загрохотал дальше. Очень быстро Катя осталась одна. Словно и не было только что всех этих людей в свете подслеповатого фонаря, померещились. Ночь слизнула. В лицо ударил ветер, осыпая колючими снежинками. Ноутбук на лямке хлопнул по бедру, мол, не стой, замерзнешь. И Катя двинулась вдоль дороги туда, где к окраине города опухолью прирастал новый район. Он был пугающе огромен и так же пугающе пуст. Не человеческий муравейник, а стройка до самого горизонта, где только-только начали сдавать в эксплуатацию первые дома. Здесь обещали все необходимое для комфортной жизни, игровые и детские площадки, школы и садики, больницы и супермаркеты, но пока зарождающаяся цивилизация соседствовала с полной разрухой. Мусор, бетонные

Каждая вещь в новой квартире Артема имела строго определенное место. Книги и журналы лежали под углом девяносто градусов к телевизору, подушки на диване ни при каких обстоятельствах не должны были касаться друг друга, а продукты в холодильнике располагались сверху вниз – по мере возрастания калорийности. Это был нерушимый и священный порядок, что поддерживал хрупкое равновесие вселенной, и Артем знал – стоит хоть одной вещи лечь не так, пусть даже на сантиметр, как тотчас неминуемо случится что-то ужасное. Именно поэтому последние пятнадцать минут Артем переворачивал прихожую вверх дном. Ему все отчетливее мерещились старушечьи ладони: заветренные, иссохшие, с выступающими из-под дряблой кожи сосудами. Далекие воспоминания пробивались из детства мутными образами. Уши горели от стыда. – Да где?! Где эта чертова тряпка?! На обшарпанном линолеуме валялись кеды, туфли, кроссовки… Все

Яна говорит: — Только у бабки, это, крыша немного течет. Несет иногда хрень всякую, сильно не слушай, если что. Лениво придерживая руль, я сворачиваю с трассы на колдобистую дорогу под покосившимся указателем — название выцвело на солнце так, что не прочитать. Мимо проносятся пыльные кусты и корявые деревца. Если посмотреть дальше — неживописная степь и лес на горизонте, как будто и нет где-то там деревушки. — В смысле хрень? — переспрашиваю. — Типа деменция, что ли? — Да нет, — отмахивается Яна. — Она ж одна сколько лет жила, привыкла сама по себе все, разговоры тоже только с собой в основном. Вот и получается: что думает, то и говорит, а там всякое разное, в голове-то. — Почему одна? А соседи? — Ну они же не всегда рядом! Вечерами одна она, не каждый же день по гостям там ходят. В общем, не суть, просто имей в виду. В деревню я перестал ездить лет десять назад, примерно с шестого

В нашем городе небо никогда не бывает синим. Оно висит над крышами свинцовым брезентом, который кто-то когда-то набросил на мир и забыл снять. Дождь здесь не начинается и не заканчивается — он просто есть, как сила тяжести, как страх, как закон. Водяная взвесь не барабанит по козырькам, а оседает на коже, волосах, ресницах, пока не становится частью тебя. Люди давно перестали поднимать воротники. Нет смысла прятаться от того, что проникает сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости. Я родился здесь больше двадцати лет назад. И ни разу не видел тени — той настоящей, чёткой, что ложится, когда солнце стоит высоко. У нас нет деления на свет и тьму. Только серый полусвет, от которого устают глаза и что-то глубже глаз. Фасады цвета мокрого бетона. Асфальт — грифельный. Лица прохожих — землистые, будто все болеют одной долгой болезнью без названия. Подъезды пахнут сыростью и утилизационным

Для меня Илюха всегда был кем-то вроде старшего брата, которого у меня никогда не было. Разница в три года в детстве — это колоссальная, почти непреодолимая пропасть. Я родился в 2003-м, он — в 2000-м. Когда я еще пешком под стол ходил и верил в Деда Мороза, Илюха уже вовсю осваивал просторы интернета, курил за гаражами и казался мне полубогом, знающим ответы на все вопросы во Вселенной. Свела нас чистая случайность: его мама, тетя Ира, была лучшей подругой моей матери. Пока они на кухне часами пили чай и обсуждали свои взрослые дела, Илюха брал шефство надо мной. Именно он втащил меня в мир, от которого наши родители были бесконечно далеко. Он оказал на меня колоссальное влияние, буквально сформировав мою личность. Илюха показал мне, что компьютер — это не просто коробка для печатания текстов, научил устанавливать патчи на Counter-Strike и на продвинутом уровне ковыряться в железе. Он