С моей подругой Ольгой мы знакомы с первого сознательного ковыряния в песочнице. Двадцать лет мы жили в одном городе, на одной улице, в одном доме, в одном подъезде и на одном этаже. Она в первой квартире, я — в третьей. А до кучи учились в одном классе одной таллиннской школы. Когда закончили мы школу, Ольга с родителями переехала в другой район. Сначала мы виделись с ней достаточно часто, ну а позже, когда обе уже работали и получали «вышку», времени на такие встречи катастрофически перестало хватать. И всё же, тоскуя жутко, раз в два-три месяца на выходных мы выбирались друг к другу в гости. Иногда договаривались спонтанно в достаточно позднее время — в таком случае оставались в гостях с ночевкой. Чаще Ольга приезжала ко мне, потому как скучала по старым друзьям-подружкам, которые остались по прежнему месту жительства, да и жила я одна, и никто нас в общении не стеснял. Такая

Черт побери, ну и дорогие же елки в этом году! Их и продавать начали меньше недели назад, до Нового года еще месяц, а цены на живую ель в столице уже подняты до высот, недоступных простому студенту. Их что, повырубили все за последнее время? Нет, это вполне было бы понятно, учитывая промышленный размах их продажи. "А, ладно! Обойдусь уж как-нибудь без нападавшей по всей комнате хвои, впивающейся потом в пятки весь год". — решил я, стоя у елочного базарчика неподалеку от метро. Все равно было как-то обидно за подпорченный праздник. Уже направляясь ко входу в подземку, провел прощально рукой по вечнозеленой еловой лапе… Ах ты, зараза! Будто стальная иголка шприца вошла под кожу! А если ее домой пришлось бы тащить? Так и покалечиться недолго! И, машинально почесывая место укола, отправился домой. В студенческие годы Новый год и сессия — понятия неразделимые, так что я был с

------ (письмо, найденное во взломанной электронной почте) Бля, Лех, извини, что вчера не позвонил, но тут у меня полный пиздец случился! Короче, я вчера от тебя как вышел, пошел к метро. Решил через дворы срезать. Естественно, заблудился сразу же. Пошел обратно. Думал к твоему дому выйти, а оказался вообще в лесу. Машины где-то рядом шумят — то ли Алтушка, то ли МКАД, непонятно, время часа два ночи, на улицах никого, спросить не у кого. Иду и вдруг слышу вопль просто дикий! Явно что-то нехорошее случилось, раз кто-то так орет. Ну, я пошел на крик (сам знаю, что идиот), мало ли, может, убивают кого. А если пьяные дурака валяют, так хоть дорогу спрошу. Сворачиваю за гаражи, а там просто пиздец! Короче, лежит на снегу то ли узбек, то ли таджик в этой спецовке оранжевой, над ним какой-то пизденыш мелкий склонился, а вокруг ВСЕ в крови! Как будто банку с краской взорвали. Этот таджик орет

Машина ухнула в очередную яму, и Оля, ударившись о крышу головой, громко выругалась. — Ну и дорога, ты уверен, что мы правильно едем? — Поверь мне, я никогда не перепутаю, — усмехнулся парень. — Вырос в этих краях. Может, ты поведешь? — Нет уж. С самого начала девушка не была в восторге от задумки брата поехать на целую неделю в глухую деревеньку, в которой едва насчитаешь четыре жилых дома. А одинаковые у всех стариков причитания раздражали ее своей бессмысленностью. Она, конечно, любила свою родную бабушку, но последний раз была в гостях в 5 лет и мало что помнила об этом месте. Казалось бы — вот странность, изредка пишет тебе из деревни какая-то старушка, вроде бы родной человек, но совершенно незнакомый. Однако брат был прав — иногда надо ездить. И дело было в том, что недавно в его почтовый ящик опустилось письмо с нехорошими вестями, Клавдия Петровна, что так заботливо наставляла

Есть у меня друг, зовут Серегой, товарищ не в меру буйный, вспыльчивый, в связи с этим частенько попадает на пятнадцать суток. Вот, что он мне поведал, «побывав в отпуске». Лично у меня причин ему не верить нет, ибо с юмором и пустословием у Сереги, мягко говоря, никак — он у нас сугубо серьезный и строгий. «Сижу в предвариловке (КПЗ), жду следователя, подселяют ко мне одного бродягу — мужичок с щупленьким тельцем и грустными глазами. Сидим вдвоем, скучно, делать нечего. — А что, браток, может, в картишки перекинемся, на интерес? (Другу моему, как «постоянному клиенту», господа полицейские делают послабления вроде той же колоды карт.) Мужичок грустно так улыбнулся, вроде как я профессору математики в столбик помножить предлагаю. — Ну, давай, — говорит. Сели мы играть, и не поверишь, мужику прет как заговоренному, ВСЕГДА меня обыгрывает. Я уже и так и эдак, и в картах вроде сам не дурак.

Гаражи, пока их не снесли, оставались самым приключенческим местом во дворе. Обломки детской площадки плотно оккупировали бабульки днём и отмороженные компании вечером. Хотя, даже образцовый двор был бы не лучшим, а лобным местом для игры, где в самый решающий момент тебя всегда мог застать недовольный и угрожающий родительский окрик. Я уже не говорю про удовлетворение потребностей вроде покурить и погромче перекинуться парой бранных слов. Звучит печально, но только в гаражах мы с друзьями могли почувствовать себя по-настоящему самостоятельными исследователями. Словно постапокалиптические «солдатики», принявшие за муравейник гору жестяных банок. Если, как и я, вы выросли в российской глубинке 90-х, то уже представили себе наш повседневный досуг. Бег с препятствиями по гулким крышам, постройка тайного шалаша, запуск пенопластовых корабликов по затопленным котлованам и, конечно, разорение

Сегодня мы не беззащитны, как когда-то были. Геббельс. «Дети с отрубленными ручками» За моей спиной освещенная прихожая. Под ногами старый скрипучий ёлочный паркет. Выключатель вмонтирован в противоположную стену и часто заклинивает. Рядом с ним стоит тумбочка, заставленная хрупкими фарфоровыми кошками. Я легко могу промахнуться и сбить одну из них. Дверь? Одно название. Фанера совковая. Только звезду красную нарисовать и подписать ИЛ. Название одно, а не дверь. Любое движение выдаст меня с потрохами. Но той, кто за дверью, не нужны мои потроха. Она собирает руки. В корзинку. Я сам видел. Девочка с русыми косичками, в простом деревенском платье, босая. Держит большую плетеную корзинку. Такой хорошо размахивать в воздухе, когда бежишь по широкому, залитому солнцем полю. Но у меня за спиной — не поле, а маленькая прихожая, залитая тусклым светом единственной лампочки. Мне бежать некуда.

Написано множество историй и снято множество фильмов о том таинственном, что хранит в себе обычное зеркало. Люди мистифицируют эти предметы обихода, как никакие другие. Из всего, что находится в домах, с зеркалом близко конкурируют только кошки, и то заметно отстают. В общем, тема достаточно избитая, но тем не менее вот вам еще одна коротенькая историйка, приключившаяся как-то раз... Будучи еще довольно молодым, я попал на небольшую вечеринку в кругу друзей и подруг. Стояло лето, погода была хорошая, да и шашлыки удались на славу. Мы пребывали в доме одного моего товарища, старом двухэтажном деревянном рубленом доме, доставшемся ему в наследство то ли от бабушки, то ли от прабабушки. В деревеньке недалеко от Москвы. И одна девушка из нашей компании почему-то увлекалась мистикой. Ну, модно было. Девушки вообще любят мистику и таинственность. Такова их природа. Ее особенно пленила

Мы с другом в юном возрасте ходили в старый спортзал в свободное время и играли там в баскетбол. В тот день, как обычно, мы созвонились с другом и договорились пойти побросать мяч в кольцо. Пришли в спортзал, но тренер, который вел как секцию баскетбола, так и волейбола, сказал, что ему нужно срочно уехать по делам. Мы восприняли это спокойно — наша секция не раз играла и без тренера. Так как еще никто, кроме нас, не пришел, мы решили поиграть вдвоем для разминки. После очередного броска друга мяч случайно попал в выключатель. Свет отключился, в спортзале стало темно, но мы оба увидели на стене ярко-белое светящееся пятно, хотя никаких источников света в помещении не было. И в этом пятне была отчетливо видна тень повешенного человека, который висел то ли на суку, то ли на какой-то перекладине. Мы страшно испугались и убежали. Потом разговаривали с другом, но и так и не смогли понять,

Этот рассказ был обнаружен в бумагах доктора Джеймса Хардкастля, скончавшегося от чахотки четвертого февраля 1908 года в Южном Кенсингтоне. Лица, близко знавшие покойного, отказываясь давать оценку изложенным здесь событиям, тем не менее единодушно утверждают, что доктор обладал трезвым, аналитическим умом, совершенно не был склонен к фантазиям и потому никак не мог сочинить всю эту невероятную историю. Записи покойного были вложены в конверт, на котором значилось «Краткое изложение фактов, имевших место весною прошлого года близ фермы Эллертонов в северо-западном Дербишире». Конверт был запечатан, а на его оборотной стороне приписано карандашом: «Дорогой Ситон! Возможно, вы заинтересуетесь, а может быть, и огорчитесь, узнав, что недоверие, с каким вы выслушали мой рассказ, побудило меня прекратить всякие разговоры на эту тему. Умирая, я оставляю эти записи; быть может, посторонние