Часть первая. Рубеж Утро понедельника. Полдевятого. Артём стоял в очереди за кофе в кофейне на первом этаже бизнес‑центра, где ютился их офис. Народу было немного — человек пять, не больше. Он пялился в телефон, листал ленту, а краем глаза отмечал привычную суету: кто-то влетает, кто-то вылетает, бариста с хвостом привычно щёлкает стаканчиками, пахнет жареными зёрнами и чуть подгоревшим молоком. Всё как всегда. Ни намёка на то, что этот день будет каким-то особенным. А потом в него врезалась девушка. Она шла к выходу, держала стаканчик, смотрела куда-то вбок и явно не видела, что перед ней кто-то есть. Врезалась плечом, ойкнула, обернулась, глянула на него так, будто он из воздуха материализовался, и буркнула: — Ой, извините. Я вас не заметила. — Да ладно, — махнул он рукой. Она ушла, он пожал плечами и почти забыл. Почти. Через двадцать минут в лифте в него впечатался мужик в сером

Если бы мне кто-то сказал, чем обернется обычный переезд из общаги, я бы просто крутил пальцем у виска. Настоящие юридические казусы, как выяснилось, скрываются не в сухости томов уголовно-процессуального права, а под потрескавшимся линолеумом типовых екатеринбургских девятиэтажек. Под ними иногда погребено то, о чем город предпочёл забыть. Меня зовут Антон, я студент третьего курса юридического факультета УрФУ имени Ельцина. Три года я честно отстрадал в университетском общежитии. Три года бессмысленного шума, липкой чужой посуды, пьяных криков по коридорам в полночь и вечной драки за конфорку на кухне. К началу этого года моя нервная система окончательно превратилась в оголенный провод. После долгих и изнурительных переговоров с родителями, подкрепленных клятвенными обещаниями закрывать сессии на одни пятерки и найти подработку, они наконец сдались. Поиски жилья в центре Екатеринбурга

Я здесь уже миллион веков, дней, часов. Здесь страшно? Нет. Куда страшнее жить в реальном мире. Никогда не любила его и не воспринимала. Он мне всегда казался страшным местом. Местом, куда меня не звали, местом где я была непрошенным гостем. Я особо опасный псих, таковым я здесь считаюсь. Я сделал очень плохие вещи, в том мире, в который я пришел непрошенным гостем, многие вещи кажутся для меня искаженными, но для его обитателей они самые что ни на есть нормальные. Это место называется психиатрическая больница. За что меня поместили сюда? Все не так просто. Я никого не убивал, не расчленял, не перерезал артерий, я не был убийцей. Я – нечто иное. Или нет? Мой лечащий врач ничего не говорит мне, молчит как партизан! Это очень странный человек. Я думаю у него очень много внутренних проблем, и еще я думаю что он тоже наравне с нами. С психами. Как они нас называют. Таблетки. Бесчисленная

Я не знаю, кому это рассказать. Всё равно не поверят. Решат, что я сошёл с ума. Но возле моего дома творится чертовщина. Всё началось неделю назад. Я возвращался с работы. Было поздно. Я зашёл во двор. Прошёл несколько шагов. И почувствовал: смотрят. Не просто смотрят — сверлят спину. Я обернулся. Никого. Две старые пятиэтажки. Детская площадка. Тусклые фонари. Они горели так слабо, что освещали только тротуар. Площадка тонула во тьме. Осень. Ночь. Тишина. Машины у меня не было. Обычно меня подвозил Лёха, коллега. Живёт в соседнем квартале. Но в тот день он заболел. Я узнал об этом последним. Стоял у подъезда, ждал. Потом позвонил. — Лёх, ты скоро? Я полчаса тут стою. — Санёк, тебе Иваныч не звонил? Я на больничный. К терапевту. — Охереть. А мне что делать? — На маршрутке, Сань. Прости. Гудки. Я пошёл на остановку. Опоздал. Получил выговор. Настроение — хуже некуда. После работы снова

Аукционный дом «Полигон» славился не только безупречной репутацией, но и умением находить жемчужины там, где другие видели лишь мусор. Именно поэтому, когда на торги выставили коллекцию картин некоего Фредерико Тормул, зал был полон. Фредерико был затворником, о котором ходили легенды: говорили, что он сошел с ума в своей мастерской в лесах Ногинска а перед смертью сжег себя вместе с домом. Уцелели лишь несколько полотен, вынесенных, вероятно, самим огнем, который не пожелал их тронуть. Я приобрел три картины. Я не был коллекционером, скорее, охотником за сенсациями для своего журнала. Меня привлекло не искусство — мазки Тормула были грубыми, почти варварскими, — а запах. От полотен исходил густой, удушливый аромат. Он не был похож на льняное масло или скипидар. Пахло чем-то сладковатым, напоминающим гниющую листву и старую медь. Пахло чем-то живым. Первая картина называлась «Крик в

Меня зовут Денис. Мне двадцать девять лет, за рулём я с двадцати двух. За это время чего только не видел: аварии, гололёд, пьяных водителей, людей, которые выскакивают на трассу в последний момент. Казалось, после семи лет за рулём меня уже трудно чем-то удивить. Но есть одна ночь, которую я не могу забыть до сих пор. После неё я начал молиться перед каждым рейсом. Это было два года назад, в ноябре. Я вообще не должен был тогда ехать. У меня был выходной, и я собирался нормально выспаться, но вечером позвонил диспетчер. — Денис, Сашка на связь не выходит. Вторые сутки уже. Телефон недоступен, на базу не приехал. Никто не знает, где он. Рейс надо закрывать. Запчасти, Челябинск — Екатеринбург. Возьмёшь? Сашка был моим другом. Мы вместе пришли на эту работу, вместе ездили первые несколько лет, потом разошлись по разным маршрутам, но продолжали созваниваться. Он был человеком, который

Район называли **«Шестой»**. Почему — никто не знал. Может, по номеру квартала, может, по старой памяти. Но когда говорили «живу в Шестом», все понимали: окраина. За дорогой — лес, за лесом — озеро. А вокруг — котельная, молокозавод, грязелечебница и куча заброшенных дач. Котельная работала тихо, без вони — просто выпускала пар, и над трубой висело белое облако, которое не разгонял даже ветер. Наш дом — **20-й**. Кирпичный, угловой, с девятью подъездами. Он стоял на пересечении двух улиц, и все, кто ехал в Шестой, видели его первым. Дом был особенным — в нём жило много молодёжи, и из других дворов сюда приходили гулять, потому что здесь всегда было шумно и весело. Мы, пацаны с Шестого, знали каждый закоулок. В котельную лазили через дыру в заборе. На молокозавод — через пролом в стене. В грязелечебницу — через забор, который перелезали играючи. Там пахло серой и сырой землёй, и мы

Оказывается, многие вещи со временем воспринимаются иначе. Надо просто немного подождать и всё меняется будто бы само по себе – предыдущее «оказывается» нередко становится мелкой ерундой по сравнению со следующим. Таких «оказывается» в моей жизни было несколько и каждый раз это становилось переломным моментом, меняющий жизнь до неузнаваемости. Оказывается, когда Лена подала на развод, сбежав вместе со своим новым ухажёром после двенадцати лет нашего брака – это было не так уж и тяжело, как мне казалось, тем более что дочка осталась со мной. Развод прошёл относительно мягко и Лена стала «мамой на выходные» – это устроило всех. Оказывается, проглядеть саркому Юинга, образовавшуюся под коленкой у девочки-подростка – проще простого. Течение незаметное и в тоже время крайне агрессивное, а лечению поддаётся с большим трудом. Оказывается, вокруг полно неравнодушных людей. Я постоянно мотался

Эта история будет происходить не в России, а в Америке, в настоящем и прошлом времени, но от этого страшнее быть не перестанет. Старый дом на окраине Нового Орлеана плавился от тяжелой вечерней духоты. За окнами гудел влажный, напитанный болотами воздух Луизианы, а в комнатах висела та особая, застоявшаяся тишина, которая поселилась здесь год назад, когда не стало Элизабет. Единственной нитью, удерживавшей Питера Макфола в этом мире, оставался сын. Ронни как раз сдавал последние выпускные экзамены в колледже, и Питер ждал этих дней с надеждой: парень вот-вот получит диплом, и впереди его ждет спокойная, мирная жизнь. Но в тот вечер Ронни вернулся поздно. Он выглядел уставшим после затянувшихся тестов, но в его глазах горел странный, нездоровый азарт. — Как экзамены, сынок? Что нового? — спросил Питер, тяжелым шагом подходивший к кухонному столу. Ронни бросил портфель на стул и

Я сижу в тюрьме общего режима уже полтора года. Осталось ровно столько же. Когда меня только привезли, я думал, что худшее — это потеря свободы. Я ошибался. Настоящий ужас не в том, что тебя могут ударить ножом в столовой. Настоящий ужас в том, что ты начинаешь чувствовать что-то, чего не должно быть. Что-то, что живёт здесь, между стен. Что-то, что дышит вместе с тобой и ждёт. Раз в день нас выводят на прогулку. Полчаса. Общий двор, бетонные плиты, колючая проволока. Небо видно только узкой полосой, и оно всегда серое. На прогулке собираются все. Но даже здесь, среди убийц и насильников, есть тот, кого боятся все. Его зовут Седой. За полтора года он убил четырёх человек. В тюрьме, где за каждым шагом следят камеры. Он убивал так, будто стены для него не существуют. Первый труп нашли в его камере. Сокамерник. Без ногтей. Без зубов. Все кости переломаны. Глаза открыты, и в них застыло