Дмитрий жил отдельно уже пол года и успел привыкнуть к необходимости решать самостоятельно некоторые бытовые задачи, о которых раньше почти не задумывался, но очередная проблема всё же поставила его в тупик. У него заклинила дверь в ванной. Дмитрий жил абсолютно один, поэтому у него не было нужды закрывать эту дверь, но он всё равно поступал так, даже если просто чистил зубы. Во-первых, по привычке, а во-вторых потому, что это давало ему ощущение личного пространства, хотя одно исходило из другого. И вот, после очередного сеанса водных процедур, когда Дмитрий уже приготовился к резкому температурному перепаду и потянулся к двери, она не открылась. Шпингалет будто окаменел в своём положении и не сдвинулся ни на миллиметр вверх. Усилие не помогло. Дмитрий подёргал за ручку в надежде, что что-нибудь переклинит обратно, но ничего не переклинило. Тогда он опять вернулся к шпингалету. Ноль

Итак. Всё началось с того, что соседский мальчик, Петька, перестал врать. Это звучало бы как благословение для его вечно взвинченной матери, если бы не одно «но»: он перестал говорить что-либо вообще. А когда его уговорили раскрыть рот, все увидели, что язык у Петьки был… испорчен. Он был покрыт аккуратными, мелкими насечками, будто кто-то работал по нему резцом, выводя некий нечитаемый узор из линий и углов. И эти насечки не заживали. Вот вам факт о нашем городке: он стоит на месте старой переправы через реку, которая давно обмелела и теперь воняет стоками с местного химического завода. А ещё раньше, если верить жёлтым от времени бумагам в местном краеведческом музее, который занимает комнату в ДК, здесь была стоянка бродячих скорняков. Они выделывали кожи. Особенным мастерством славились в нанесении узоров на выделанную овчину необычным способом тиснения, после которого шкура

**** Завтра день рождения моей дочери. Ей исполнилось 7 лет. Моя малютка там, а я здесь. В этой проклятой квартире. Тараканов нет уже второй день, второй день я голодаю. Радует только то, что благодаря туману на окне скапливаются капли. Если бы не они, то я бы наверно умер от жажды. Хотя жаль, что я не умер. Если тебе, неизвестный читатель, тоже не повезло оказаться здесь, то знай: входная дверь замурована кирпичом. За окном непроглядный туман, всегда. Кроме редко забегающих тараканов, еды нет. Можешь не пытаться покончить собой — на завтра ты снова проснешься в этой кровати. Я не знаю, как я здесь оказался. Просто однажды проснулся. В моей жизни нет таких личностей, способных на подобное. --- День 158. Она должна была надеть то голубое платье. То самое, которое я подарил ей на шесть лет. Она говорила, что будет беречь его «очень-очень», до следующего дня рождения. До сегодняшнего дня.

Он появился здесь без предупреждения — просто шел по дороге, когда солнце начало клониться к закату. Небо сразу покрылось тяжелыми тучами, и деревня, на которую он наткнулся, показалась ему – так и есть – последним приютом перед сумерками. Деревня была странной. Неправильной, будто выпавшей из времени. Дома с покосившимися крышами и дверями, которые скрипели даже без ветра. Ни одного человека на улице, только редкие хозяйские ограды, проросшие дикими шиповниками. Он попытался поймать попутку. Сигналил, махал рукой, как учил из старых фильмов, — вдруг кто остановится. И вот на краю улицы появился человек. Мужчина среднего возраста, немного сутулый, с тяжелым рюкзаком и пустым взглядом. Без слов он поднял большой палец, словно подтверждал, что готов помочь. Молодой парень расслабился, улыбнулся, но, когда тот начал указывать, куда ехать, чувствуя облегчение, мужчина внезапно резко толкнул

Конечно, вот исходный текст с сохранением стиля и пунктуации из продолжения: Несмотря на видимую нелюдимость и замкнутость, я любил людей. Я любил всех, сострадал всем живым существам. Я интроверт-филантроп с весьма меланхоличным нравом, и именно это привело к тем событиям, о которых я вам хотел бы поведать. У меня есть еще пара часов… Все началось в самый обычный вечер. Вернее, началось все еще раньше, но получило толчок только в тот вечер пятницы – я вернулся домой после своей курьерской смены и сессий в институте, уставший и кислый. В такие вечера я мог зависать, глядя в одну точку на стене, сидя на диване и спустив до колен джинсы, которые намеревался снять. Весьма комичная ситуация, в которую я очень часто попадал. Однако, будучи морально истощенным, я даже не потрудился раздеться – снял только куртку и уличную обувь, сразу же плюхнулся за компьютер. Очень хотелось заварить чай,

Песок струился по ветру, застилал Солнце, засыпал глаза, скрипел под ногами. Голубое небо, белое Солнце и желтый песок… Из-под носка ботинка вылез черный скорпион, и Линн с отвращением отшвырнул его прочь. Позади себе под нос выругался Курт: — Чертова пустыня… — и приложился к фляжке с водой. Уже девять дней они шли в поисках базы древней нечеловеческой цивилизации. Девять дней никого и ничего, кроме редких перекати-поле да временами выползающих на свет божий членистоногих и рептилий – змей, ящериц. Девять дней невыносимого зноя, горячего ветра, грязного пота и тяжести поклажи. Шаг за шагом, вдох за вдохом. Следы постепенно таяли, заносимые, и так же таяли запасы воды. И их терпение. — Если мы не найдем базу в ближайшие дни, придется поворачивать. Иначе закончится вода. — Курт хотел сплюнуть, но решил поберечь влагу. — Судя по нашим координатам и данным карты, мы должны наткнуться на

Мы сидели вокруг костра, когда поодаль от нас прозвучал легкий хлопок, а затем что-то грузно упало в осенние листья. Мы знатно тогда перепугались: была темная деревенская ночь, звезды еле светили, а луна-пармезан только-только начала расти. – Мелкашка, – процедил Коля, вставая. – Думаешь? – ответил я. – Ясен красен. Звук тот же, что и у моего ружья, – сказал Коля, беря в руки мелкокалиберную винтовку. – Может, охотится кто? Ну, на птицу. – Ночью? Колян, не дури. – Да уж, не знаю, чудак может какой?.. – сказал Коля, вглядываясь в темноту. – Ты у нас стрелок от бога. Что скажешь? – спросил я. – Стреляли не очень далеко. В метрах ста – не больше. Но это точно больной на всю башку. Кому взбредет стрелять в таком мраке? – Да уж, даже у болезных в нашей глуши есть из чего стрелять, а у меня нет, – сказал я. – Не грусти! – приободряюще сказал Коля. – Купит тебе еще пахан, да не винтовку, а

Стук тонких каблучков стал тише биения пульса. Фонари освещали безлюдную улицу, длинные тени остолбенели. Нечто дымчатое мерещилось там, за ближайшим поворотом. “Это всё вздор. Я хожу по этой улице каждый день — и ничего. Не надо так поздно возвращаться”, — в очередной раз корила себя Маша. Она преодолела еще пару десятков метров. “Если что, буду орать”, — рассудила Маша и повернула за угол. Никого. Маша выдохнула. Остаётся войти в арку дома, и первый подъезд — её. Летний ветерок набежал сорванными со старого клёна листьями. Белёсая луна скромно проглядывала сквозь крону. *** Утро Маша встретила в постели с учебником по теории вероятностей и статистике. Ночь напролёт она готовилась к зачёту. Оставалась пара трудных вопросов, но их можно обсудить с лучшей подругой, всеведущей Анжеликой Попович. Маша потянулась, солнечные лучи заскользили по груди. Удивительно яркий и одновременно

Это были девяностые. Времена тяжелые, голодные. После того как маме задержали зарплату на третий месяц, она решила заложить бабушкино серебро в ломбард на рынке. Рынок назывался «Весенний», но пах вечной осенью — гнилыми досками, дешевым табаком и тем особым запахом девяностых: смесью одеколона «Шипр» и отчаяния. Я держался за полу маминого потрепанного клетчатого пальто, уткнувшись лицом в шерсть, чтобы не встречаться с чужими взглядами. Мы пробирались сквозь гудящую толпу к павильону с вывеской «Ломбард». И тут я увидел ЕЁ. Цыганка стояла не у палатки, а прямо в проходе — будто ждала. Она не была похожа на тех громких, ярких женщин в платках. На ней было чёрное платье, а лицо казалось не старым, а высохшим, будто годы выжгли из неё не влагу, а саму жизнь. Но глаза… Глаза горели, как тёмный уголь, хищно и неотрывно. Когда она шагнула к нам, толпа странно расступилась, обтекая нас со

Холодный октябрьский вечер окутал наш провинциальный городишко, словно старый, заштопанный саван, который достали из бабушкиного сундука. Ветер, проказник этакий, гонял по тротуару пожелтевшие листья, будто устраивал им танцевальный флешмоб под унылый вой сирены скорой помощи где-то вдалеке. Я стоял у входа в нашу родную, как старые тапки, «Пятерочку», затягиваясь последней сигаретой из пачки «Беломора» (ну ладно, вру, конечно, курил я Parliament, но для атмосферы можно и «Беломор» представить), и лениво листал ленту новостей в смартфоне. Жена, Лена, и наша пятилетняя разбойница, София, отправились в магазин за какой-то жизненно важной ерундой. Типа, без красного перца в горошек жизнь не жизнь, или без специальной соли для ванны с запахом альпийских лугов – купание не купание. «Вечно им что-то нужно в последний момент,» – проворчал я себе под нос, хотя в глубине души умилялся их женской