Женя Мыщин замерз. Не просто продрог, пока шел от университета, а промерз до самых костей, до дрожи в пальцах и тупой, ноющей боли в висках. Зима в этом году была не просто суровой; она была злой, настойчивой, как кредитор. Она забиралась под дешевое пальто, щипала щеки и напоминала ему каждый день, каждую минуту: ты нищий, Евгений. У тебя нет ничего. И у тебя нет денег, чтобы купить кольцо для Ани.

Аня. Анна. Аннушка. Мысли о ней были единственным теплым местом во всей этой ледяной вселенной. Они встречались три года, с первого курса филфака. Она была из хорошей семьи, с нежной улыбкой и глазами цвета лесного ручья. Он же — из глухой провинции, вытянувший билет в виде бюджетного места и живущий на одну стипендию в общаге, похожей на барак. Он знал, что ее родители смотрят на него свысока, как на временное недоразумение, забавного бедного мальчика, с которым их дочь скоро наиграется. Но Аня смотрела на него так, будто он — целый мир. И он хотел стать для нее целым миром. Хотел жениться. Сделать все правильно, красиво, как в книгах.

Но для красоты нужны деньги. А их не было. Совсем. Сбережения — пара тысяч, отложенных на черный день, который наступил прямо сейчас, в виде его желания. Этих денег хватило бы на дешевую бижутерию, на тоненькую серебряную полоску, которую ее подруги, дочери стоматологов и бизнесменов, тут же бы заметили и осудили. Аня бы никогда не показала виду, она бы поцеловала его и сказала, что это самое красивое кольцо на свете. Но он бы видел в ее глазах ту самую, мелкую, быстро погашенную тень разочарования. Он не мог ей этого позволить. Не мог.

Поэтому он брел по промерзшим улицам на окраине города, где старые, дореволюционные особняки соседствовали с хрущевками, словно скелеты разных эпох. Он искал вдохновения, отчаяния или чуда — сам не знал. Просто шел, куда гнали ноги, втягивая голову в плечи, чтобы холод меньше ел его затылок.

За углом одного особняка, который казался слепым — окна были заколочены темными листами фанеры, а штукатурка осыпалась, обнажая кирпичи, похожие на пролежни, — его взгляд зацепился за вывеску. Она была крошечной, из темного, почти черного дерева, и буквы на ней были выжжены, а не написаны краской. «Перстень Дьявола».

Женя остановился. Магазин? Здесь? В этом мертвом месте? Он выглядел как вход в кладовку или в подвал. Окно рядом с дверью было завешено плотной, пыльной бархатной портьерой темно-бордового, почти черного цвета. Но сквозь щель между полотнищами пробивался слабый, теплый, желтоватый свет. Свет жилого места. И, что важнее, свет возможной сделки.

Разум, замороженный холодом и отчаянием, просигналил что-то смутное, тревожное. «Перстень Дьявола» — плохое название. Зловещее. Но разве не дьявол искушает именно тем, чего тебе больше всего хочется? А Жене хотелось одного: кольца. Красивого, достойного, настоящего.

Он толкнул дверь. Она отворилась беззвучно, вопреки ожиданию скрипа. Внутри пахло старыми книгами, ладаном и чем-то еще — сладковатым и тяжелым, как запах увядающих тропических цветов. Магазинчик был крошечным. Витрин не было. Вместо них стояли высокие, до самого потолка, стеллажи из темного дерева, заставленные бесчисленными коробочками, ларцами, шкатулками всех форм и размеров. На некоторых полках лежали просто кольца, броши, браслеты. Они не сверкали, как в ювелирных. Они словно дремали, накапливая в полумраке собственный, глухой блеск, как глаза хищника в темноте.

За прилавком, похожим на алтарь, сидел старик. Не просто пожилой, а древний. Лицо его было сетью морщин, каждая из которых казалась вырезанной резцом времени. Борода, белая как снег за окном, ниспадала почти до пояса. Но глаза… Глаза были не стариковскими. Они были ярко-голубыми, пронзительными, как два осколка арктического льда, освещенных изнутри. Они смотрели на Женю не с вопросом, а с узнаванием. Как будто ждали его.

— Молодой человек, — голос у старика был низким, бархатистым, без тряски старости. — Вы ищете кольцо.

Это не был вопрос.

Женя кивнул, смущенно подойдя к прилавку. Язык вдруг отказался повиноваться.

— Для возлюбленной, — продолжил старик, и в его голосе прозвучала нота, которую Женя не смог идентифицировать. То ли насмешка, то ли сожаление. — Хотите сделать все правильно. По-старинке. Это похвально. В наше время так уже не поступают.

Старик не двигался с места, лишь провел рукой с длинными, тонкими пальцами по столешнице. — У меня много колец. На все случаи жизни. На помолвку, на венчание… на прощание. Какое вам нужно?

— Обручальное, — выдавил из себя Женя. — Самое красивое. Но у меня… мало денег.

Старик медленно кивнул, его голубые глаза, казалось, просвечивали Женю насквозь, видя все его жалкие сбережения, все его страхи и надежды. — Деньги — понятие относительное. Иногда самое ценное можно приобрести за смехотворную цену. А иногда — заплатить куда больше, чем предполагал.

Он повернулся и, не глядя, снял с полки за своей спиной небольшую шкатулку из черного дерева, инкрустированную перламутром в виде странных, извивающихся символов. Поставил на прилавок перед Женей.

— Открой.

Женя щелкнул крошечную застежку. Крышка откинулась беззвучно. На бархатной подушке цвета запекшейся крови лежало кольцо.

Оно было великолепно.

Широкое, массивное, но не грубое. Чистейшее золото, темное, почти медного оттенка. Окантовка была выполнена в виде тончайшего плетения — вились какие-то стебли, листья, создавая ощущение живого, дышащего металла. А в центре, в изящной, когтевидной оправе, сидел рубин. Он был не просто красным. Он был темным, почти черным в глубине, и лишь на свету в нем проблескивали багровые искры, как тлеющие угли. Камень был огромным для обручального кольца. Вульгарно большим. И от этого — еще более притягательным. Оно дышало древней, нечеловеческой роскошью. Таким кольцом мог владеть король, или жрец, или…

— Сколько? — прошептал Женя, уже понимая, что у него не хватит и десятой доли.

Старик смотрел на него, и в его глазах что-то вспыхнуло. — Для вас, молодой человек, — он сделал паузу, — три тысячи рублей.

Женя аж отшатнулся. Это была не цена. Это было подачкой. Это было безумием. Такое кольцо должно стоить сотни тысяч, если не больше. Его пальцы потянулись к кольцу сами, но он сдержался.

— Почему так дешево? Оно… настоящее?

— О, оно самое настоящее, что только может быть, — усмехнулся старик, и его усмешка была беззубой и странной. — Это семейная реликвия. Она ждет своего владельца. Того, кто оценит ее красоту и… ее предназначение. Я вижу, вы именно такой человек. Влюбленный. Отчаянный. Готовый на все.

Женя не стал спрашивать, что старик подразумевал под «всем». Его разум уже был опьянен видом кольца, мыслью о ликующим взгляде Ани. Он вытащил из внутреннего кармана свой потертый кошелек, отсчитал все свои три тысячи — деньги на еду, на проезд, на жизнь на ближайший месяц. Он отдал их, не раздумывая. Старик взял купюры, даже не взглянув, и сунул их в ящик стола.

— Поздравляю с приобретением, — сказал он, закрывая шкатулку и протягивая ее Жене. — Пусть оно принесет вам и вашей избраннице все, о чем вы мечтаете. И даже больше.

Женя взял шкатулку. Она была на удивление тяжелой. Холодной. Он поблагодарил, запинаясь, и почти выбежал из магазина, охваченный странным желанием поскорее оказаться на улице, в знакомом, пусть и ледяном, мире.

Как он добрался до общаги, он не помнил. Его мысли были целиком прикованы к шкатулке в кармане. Он чувствовал ее вес, как будто она тянула его вниз. В своей комнате, под треск казенных батарей, он снова открыл крышку.

Кольцо лежало там, немое и величественное. Он взял его в руки. Золото было на удивление тепло, словно впитывало тепло его ладони. Рубин мерцал при свете тусклой лампочки. Жене вдруг показалось, что в его глубине что-то шевельнулось. Игра света, конечно.

Он решил примерить. Палец у него был не тонким — рабочая рука. Кольцо выглядело большим, даже на его кисти. Но едва он поднес его к указательному пальцу, как кольцо… соскользнуло. Не просто не налезло. Оно буквально сорвалось с его пальца, как будто оттолкнувшись, и упало на стол с глухим, не по-металлическому мягким стуком. Женя нахмурился. Попробовал надеть на мизинец — та же история. Кольцо будто не желало оставаться на его руке. Странно. Но это лишь укрепило его в мысли, что кольцо особенное. Оно ждало Аню. Только ее.

Он не стал ничего рассказывать Ане о магазине и цене. Сказал, что нашел у антиквара, отдал последние деньги. Она, увидев кольцо, ахнула. Не крик восторга, а скорее сдавленный, почти испуганный звук. Ее глаза расширились, отражая багровые вспышки рубина.

— Женя… Оно… неземное. И огромное. Я…

— Примерь, — умоляюще сказал он.

Она взяла кольцо с опаской, как берут живую, но незнакомую зверюшку. Надела на безымянный палец правой руки. И оно… село идеально. Как будто было отлито специально для нее. Не болталось, не давило. Словно срослось с кожей. Аня повертела рукой, и камень поймал свет, бросив кровавое зарево на потолок.

— Оно… теплое, — тихо сказала она.

— Значит, твое, — радостно заключил Женя, упустив из вида ее бледность и слишком пристальный, задумчивый взгляд на камне.

Предложение она приняла. Родители были в ярости, но Аня проявила несвойственную ей твердость. Женились они быстро, почти тайком, в маленькой, старой церкви на другом конце города. Свидетелем был лишь один друг Жени. Родителей Ани не было.

Во время венчания, когда священник надевал им венцы, Женя взглянул на руку Ани. Кольцо сверкало на ее пальце, и рубин казался темнее, насыщеннее, чем обычно. Почти черным. А сама Аня стояла невероятно прямо, ее лицо было застывшей маской, и лишь губы шептали ответы на вопросы батюшки. Ее пальцы, сцепленные с его рукой, были холодны как лед.

Их совместная жизнь началась в маленькой однокомнатной квартирке, которую Жене удалось снять в старом доме с толстыми стенами и скрипучими полами. Первые дни были… странными. Аня будто отдалилась. Она могла часами сидеть у окна, глядя в пустоту, теребя кольцо на пальце. Она перестала улыбаться своей прежней, солнечной улыбкой. Ее улыбки теперь были кроткими, отрешенными, словно она знала какую-то великую и печальную тайну. А по ночам она ворочалась, и Жене снилось, будто в комнате горит красный свет, будто рубин на ее руке светится изнутри, как уголь.

Однажды утром он заметил это. Рубин изменился. Теперь он не просто казался темным. Он был наполнен цветом. Не просто красным, а густым, живым, пульсирующим багрянцем. Он был похож на каплю запекшейся, но все еще горячей крови. И этот цвет, казалось, проникал в саму Аню. Ее движения стали более плавными, почти змеиными. Ее некогда добрые глаза теперь смотрели на него с невыразимой, леденящей душу нежностью, за которой скрывалась бездна. Она начала говорить вещи, которые его пугали.

— Ты знаешь, Женечка, как мало значит время? — спросила она как-то за ужином, глядя не на него, а на пламя свечи (она стала любить свечи, и свет в квартире теперь всегда был приглушенным). — Оно течет, как песок. А есть вещи, которые вечны. Как этот камень. Он видел больше, чем все эти стены.

Она стала избегать дневного света. Шторы были вечно задернуты. Воздух в квартире стал густым, сладковатым, тем же, что и в том проклятом магазине. И кольцо… кольцо она никогда не снимала. Даже когда мылась. Однажды ночью, когда она спала, Женя, одержимый внезапным, диким страхом, попытался осторожно стянуть кольцо с ее пальца. Палец был холодным и скользким, как мрамор. А кольцо… оно будто приросло. Он почувствовал под золотом пульсацию, слабую, но отчетливую, как сердцебиение. И тогда Аня открыла глаза. Они не были цветом лесного ручья. Они были темными, почти черными, и в их глубине горела та же багровая искра, что и в рубине.

— Не надо, милый, — прошептала она своим новым, медовым голосом. — Оно мое. И я теперь его.

На следующий день все кончилось. Вернее, началось.

Женя проснулся от тишины. Гнетущей, абсолютной. Не было слышно ни гудков машин с улицы, ни шагов соседей, ни скрипа старых труб. Он лежал, боясь пошевелиться. Солнечный свет, обычно пробивавшийся сквозь щели в шторах, отсутствовал. В комнате царил полумрак, источник которого был неясен. Он повернул голову. Место Ани в постели было пусто. Простыни были холодными.

— Аня? — позвал он. Голос прозвучал глухо, будто его поглотила вата.

Он встал. Пол под босыми ногами был ледяным. Он сделал шаг к двери в зал и замер.

Комната… изменилась. Она была огромной. Гигантской. Его кровать, которую он только что покинул, стояла теперь, как одинокий остров, посреди пространства, уходящего в темноту. Стены, которые раньше были в трех шагах, отодвинулись на десятки метров. Потолок растворился в черной вышине. Знакомая мебель — его книжная полка, столик, торшер — стояли где-то далеко, у самых стен, и казались игрушечными. Комната превратилась в зал какого-то фантастического дворца. Но это был дворец не роскоши, а пустоты и мрака. Воздух был тем же — густым, сладким, затрудняющим дыхание.

— Аня! — закричал он уже откровенно в панике. Эхо многократно повторило его крик, исказив его до неузнаваемости, превратив в хриплый, звериный вой.

Из темноты в дальнем конце зала донесся звук. Легкий, серебристый смех. Анин. Но не тот, что был раньше. Это был смех полный, сладострастный, знающий. И в нем слышались нотки чего то нечеловеческого, чужого.

— Где ты?! Что происходит?!

— Ничего, мой милый, — донесся ее голос, будто со всех сторон сразу. Он звучал близко, прямо у его уха, и в то же время из бесконечной дали. — Просто ты теперь дома. В настоящем доме. В доме, который выбрал сам, когда купил Кольцо.

Женя бросился бежать к тому месту, где должна была быть дверь в коридор. Он бежал минуту, две, пять. Пол под ногами был однородным, холодным паркетом, на котором не было видно ни щелей, ни узоров. Дверь не приближалась. Она оставалась такой же далекой точкой в стене. Он обернулся. Его кровать теперь была едва видима в сумраке.

Это был лабиринт. Его собственная квартира превратилась в бесконечный лабиринт.

Он не знал, сколько времени прошло. Часы на его руке показывали одно и то же время — 3:17 ночи. Солнца не было. Свет, ровный и тусклый, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.

Женя начал исследовать свое новое жилище. Кухня, которую он в конце концов нашел после, казалось, часов блужданий, была просторной, как тронный зал. Холодильник стоял как одинокая белая гробница. Когда он открыл его, внутри оказались только банка с солеными огурцами, давно закончившееся молоко и что-то темное, мясное, покрытое плесенью. Он захлопнул дверцу, но голод уже начал точить его изнутри. Вода из крана текла ржавая, с металлическим привкусом.

Он пытался найти выход. Окна. Они были, огромные, как витрины собора, но за ними не было улицы. За ними клубился густой, бархатный, непроницаемый черный туман. Он бросил в него стеклянную кружку — звука падения не последовало. Туман просто поглотил ее.

Иногда он слышал Аню. Ее шаги где-то далеко, за стеной. Ее пение — старинную, незнакомую мелодию на непонятном языке. Однажды он увидел ее. Она стояла в конце одного из бесконечных коридоров, который раньше был просто прихожей. Она была одета в свое свадебное платье, но оно теперь казалось древним, покрытым пылью веков. Ее волосы, всегда аккуратные, были распущены и развивались вокруг головы, словно в невидимом токе воздуха. А на пальце пылал рубин, освещая ее лицо багровым сиянием. Лицо было прекрасным и ужасным одновременно. Черты Ани были узнаваемы, но искажены нечеловеческим спокойствием и властью. Она смотрела на него, и в ее глазах не было ни любви, ни ненависти. Лишь холодный, научный интерес.

— Аня, пожалуйста! Что с тобой?! Мы должны выбраться! — закричал он.

— Выбраться? — ее голос прозвучал у него в голове, а не в ушах. — Мы дома, Женя. Это наш дом теперь. Навеки. Ты подарил мне его. Ты подарил мне *себя*. И я так благодарна.

Она подняла руку с кольцом. Рубин вспыхнул ослепительно. И стена между ними… ожила. Из обоев полезли черные, жирные щупальца, похожие на корни гигантских растений. Они поползли к нему.

Женя побежал. Он бежал, задыхаясь, пока легкие не стали гореть огнем, а ноги не подкосились от усталости. Он забаррикадировался в ванной. Та, к счастью, почти не изменилась в размерах, лишь стала выше. Он запер дверь, подоткнув под нее полотенце, и включил свет. Лампочка мигнула и погасла, оставив его в темноте, которую прорезал лишь тусклый свет из-под двери.

В зеркале он увидел свое отражение. Изможденное, покрытое щетиной лицо с безумными глазами. Он был в одном белье. И на его груди, прямо над сердцем, проступило темное пятно. Сначала он принял его за грязь, но, присмотревшись, понял — это был синяк. Но не простой. Он был идеально круглым, размером с монету, и в его центре кожа была темнее, почти черной. Он ткнул в него пальцем — и вскрикнул от боли. Это было не просто болезненно. Это было ощущение, будто ему воткнули раскаленную иглу прямо в сердце. Пятно пульсировало в такт его бешеному сердцебиению.

Он понял. Кольцо выбрало Аню. А он… он был платой. Топливом. Он подарил не просто кольцо. Он подарил свою жизнь, свою душу, свое пространство, свою реальность. И теперь его дом, его любовь, его мир были поглощены этим багровым камнем.

Дни (если это были дни) слились в один непрерывный кошмар. Пространство квартиры продолжало меняться. Комнаты менялись местами. Длинные коридоры замыкались в кольца, приводя его обратно к началу. Иногда он находил знакомые вещи — свою зачетку, фотографию с матерью, но они были гигантскими или, наоборот, крошечными. Еда находилась, но всегда была испорченной, отравленной. Однажды он нашел пачку сухарей и набросился на них, но они оказались полны червей, которые шевелились у него во рту.

Он пытался бороться. Ломал стулья, пытаясь сделать из ножек оружие. Писал кричащие послания на стенах собственной кровью, которую добывал, расковыривая пятно на груди. Кровь была темной, почти черной, и пахла медью и тем сладким тленом, что витал в воздухе.

Он молился. Отчаянно, истово, как никогда в жизни не молился. Просил Бога, Богородицу, всех святых о помощи, о спасении, о чуде. Молился, стоя на коленях посреди гигантского зала своей гостиной, и его слова терялись в огромном пространстве.

И однажды получил ответ.

Небоскреб его комнаты озарился светом. Но не божественным, а тем же багровым, что исходил от рубина. Свет сконцентрировался, принял форму. На стене, там, где висела репродукция какой то знакомой картины, проявилось изображение. Оно было живым, движущимся.

Он увидел магазин «Перстень Дьявола». Увидел себя, молодого, глупого, замерзшего, входящего внутрь. Увидел, как отдает деньги. Увидел лицо старца, который смотрел не на того Женю, а прямо на него, настоящего, затерянного в своем личном аду. И губы старца в видении шептали, и шепот этот раздавался по всему пространству, гулкий и неумолимый:

*«Душа в обмен на мечту. Пространство в обмен на обладание. Вечность в обмен на миг тщеславия. Ты купил не кольцо, глупец. Ты купил билет сюда. И обратной дороги нет. Бог тебе не поможет. Он не заходит в чужие владения. А это — теперь ее владения. И мои».*

Видение исчезло. Женя остался один. С последней искрой надежды, угасшей навсегда.

Он начал сходить с ума. Говорил с призраками мебели. Воображал, что находит выход, и вбегал в стену, разбивая в кровь лоб. Пятно на груди росло. Теперь оно покрывало почти всю грудную клетку. Кожа там была черной, сухой, как пергамент, и сквозь нее проступали контуры ребер и… что-то еще, пульсирующее.

Он понял, что умирает. Но не смертью человека. Он вымирал, как вид в собственной, исчезающей вселенной. Его квартира-лабиринт медленно поглощала его, переваривала.

Последнее, что он помнил внятно, — это звук. Глухой, мерный стук. *Тук-тук. Тук-тук*. Сначала он думал, что это его сердце. Но звук шел извне. Он пополз на него, из последних сил.

Он дополз до одной из стен. Это была стена его бывшей спальни, там, где когда-то висел их с Аней постер. Стук доносился из-за нее. *Тук-тук. Тук-тук*. Ровно, неумолимо.

Женя прижался ухом к холодным обоям. И услышал голос. Человеческий! Мужской! Кто-то говорил за стеной, бормотал что-то себе под нос. Это был голос соседа, 

рого пьяницы дяди Васи! Его было едва слышно, как из глубокого колодца, но это был голос из другого мира. Из реальности.

Надежда, жестокая и последняя, вспыхнула в нем. Он закричал. Вопил что есть мочи, бил кулаками в стену.

— ДЯДЯ ВАСЯ! Я ЗДЕСЬ! ПОМОГИТЕ! ВЫБЕЙТЕ СТЕНУ! РАЗБЕЙТЕ ЕЕ! РАДИ БОГА!

Стук за стеной прекратился. Наступила тишина. Потом голос дяди Васи прозвучал чуть отчетливее, с раздражением:

— Опять эти чертовы голоса в стенах. Дом-то старый. И пить надо меньше.

И стук возобновился. Он забивал гвоздь. В своем мире. В нормальном мире.

Женя отполз от стены. Он лег на пол, прислонившись спиной к плинтусу. Слез не было. Была лишь пустота, холоднее космоса. Бог ему не поможет. Люди не услышат. Он был в ловушке навеки. И его тюрьма была его же собственным желанием, отлитым в золото и рубин.

Он посмотрел на свое черное, пульсирующее пятно на груди. Под тонкой, как папиросная бумага, кожей ясно виделось движение. Его сердце. Оно билось так громко, что заполняло собой весь этот бесконечный зал. *Тук-ТУК. Тук-ТУК.*

И тогда он понял, что нужно делать. Последний, отчаянный поступок отчаявшегося человека. Если его сердце — это ключ, якорь, связывающий его с этой реальностью, то, может быть…

Он нашел осколок разбитой им ранее вазы. Кремниевый, острый как бритва. Он приложил его к центру черного пятна. Боль была невыносимой, но он уже почти не чувствовал своего тела. Он собрал последние силы.

— Прости, мама, — прошептал он. — Прости, Аня… настоящая Аня.

И рванул осколок на себя.

***

В магазине «Перстень Дьявола» было тихо и уютно. Старец с голубыми глазами сидел за своим прилавком-алтарем, полируя бархатной тряпочкой очередную безделушку — крошечную серебряную птичку в клетке из кости. Он выглядел довольным.

На одной из дальних полок, в глубине магазина, там, куда никогда не падал свет, стояли ряды стеклянных сосудов. Сотни их. Колбы, банки, урны. В каждой из них, в прозрачной, слегка мерцающей жидкости, покоился орган. Чаще всего — сердце. Иногда — почерневшая печень, сморщенная селезенка, пара глаз на тонких ниточках нервов. На каждой банке была аккуратная этикетка с именем.

Старец отложил птичку, встал и неторопливо прошелся между стеллажами. Он подошел к коллекции. Его длинные пальцы провели по горлышкам, словно по струнам беззвучного инструмента. Он остановился у небольшой пустующей полки, достал из складок своего платья чистую, пустую банку из толстого стекла с притертой стеклянной же крышкой.

Он поставил ее на полку. В воздухе перед банкой возникла легкая дымка, свернулась в клубок, и внутри сосуда, словно из ниоткуда, возникло сердце. Оно было человеческим, но съежившимся, почерневшим, будто обугленным. На нем виднелся свежий, рваный разрез. Оно не билось. Оно просто было. Консервированный ужас. Запечатанная агония.

Старец взял перо, обмакнул его в чернила цвета старой крови и вывел на этикетке каллиграфическим почерком: «Евгений М.»

Он поставил банку на полку, рядом с другими. Сотни имен. Сотни историй, закончившихся в тишине этого магазина. Старец кивнул, удовлетворенно, и вернулся к своему прилавку. В его ледяных голубых глазах отражалось пламя свечи, горящей в дальнем углу. Пламя было красным, как рубин, как кровь, как конец последней надежды.