Миша переминался с ноги на ногу — не то от холода, не то из-за трепетного ожидания ответа.

— Я немного не расслышала. Ты что сказал? — продолжительная неловкая пауза сорвалась холодным, но всё же удивлённым тоном. 
Катя смотрела на него пронзительным взглядом, не выражающим каких-то читаемых эмоций. Её полуопущенные веки скрывали отсвет ночных ламп фонарных столбов, а густые накладные ресницы отбрасывали лучики теней на щёки — всё то, что заставляло сердце Миши хотеть её. Будет ложью сказать, что это единственное, что привлекало его в одногруппнице: невысокий рост, но стройная подтянутая фигура; светлая ровная кожа, местами порозовевшая от холода; легкий пирсинг и татуировки в местах о которых Миша только слышал, но никогда не видел; ухоженные и окрашенные в коблонд волосы — оно действовало на него как магнит, проникая в голову и вытесняя все остальные мысли. А ещё ему нравилось, как она одевалась — мрачно, в стиле современной готики.

— Ну, это... — голос студента предательски охрип, а в горле пересохло от волнения. — …кха-кхм, ну, короче, мы же четвёртый год учимся вместе. 

— Как и остальные 20 группников.

— Сидим, в одном ряду... 

Она вскинула бровь, также холодно смотря на потуги Миши выразить свою мысль. Скрестила ноги, от чего перетянутая чулками кожа бедра слегка выглянула из-под юбки, заставив того отвести взгляд и забыть свою мысль.  

— Я думала ты гей. 

Миша опешил, беззвучно открыв рот, но не успел возразить, как она продолжила:

— Ты далекооо не первый, кто вот так решается сделать каминг-аут и признаться мне, что хочет внимания, общения, какой-то якобы дружбы или помочь мне по доброте душевной — исключительно с мыслью, что это перерастёт в нечто большее. Что мне вот заняться больше нечем, как тратить своё время на отношения с... — Катя увела взгляд куда-то в сторону, словно блуждая по затворкам разума, недолго. — ...очередным «никем»

— Ни-кем?.. – проговорил ошарашенный Миша. Медленно, словно пробуя слово на вкус. Он не повысил голос, но чувствовал, что внутри будто разгорается костёр. — Ты, наверное, шутишь? 

Катя закатила глаза после его неуклюжей улыбки и скрестила руки на груди. Влажные белые хлопья падали на её розовые щеки, сразу тая. Слышалась капель от наступившей неудобной тишины, разбиваясь глухим стуком в ушах, как пульсирующая боль. Мише и правда было больно. 

— С чего ты вообще взяла что я гей? — прибавил парень. — Почему вообще начала базарить, как тупая сука!? 

— Ого как заговорил. Такой же быдлан, как и Денис. 

— Ой бля…  

— Боже, твой кореш бегал за мной, как ужаленный в жопу и ты не сделал никаких выводов? — наконец-то она улыбнулась — редкость. Но это была не та улыбка, какую можно понять, и которую человек посчитал бы правильной. Может ли вообще улыбка быть какой-то неправильной? И нет, это была не ухмылка, не натянутая маска лицемерия — здесь было что-то садистское и злое, но явно вызывающее восторг у Кати. Её голос не дрогнул, но тон стал агрессивнее, стервознее. — …Просто приполз доедать. Какой же ты жалкий! 

Миша сжал кулаки. Стук сердца отдавался в ноги, жар наполнил голову. Он смотрел на её довольную физиономию, и понимал, что проиграл. Да, Миша не хотел бросать её — его разрывало на части от ощущения досады и несправедливости, злости и обиды. А на другой чаше весов оставалась одержимость и привязанность к Кате. Животное желание владеть ею или, может, чтобы она владела им. 

— Скажи, что не так? — неожиданно спокойно выдал Миша. Едва уловимая тряска сошла на нет, но в голосе по-прежнему слышался какой-то протест. — Почему нет?

Она ухмыльнулась и слегка наклонилась к земле, потирая голень:

— Я уже замёрзла тут стоять. Просто… — она разогнулась и сделала долгую паузу, затем повернулась к парню спиной, положив ладонь на металлическую дверь подъезда. Выдох — из-за розовых губ заструился пар, — …мне больше нравятся девочки.

Он ничего не ответил. А она больше не имела причин оставаться здесь. Металлическая дверь подъезда хлопнула, заглушив собой отдаляющийся стук каблуков, и только зажигающийся свет на этажах словно давал надежду Мише, что Катя не ушла навсегда. Он с отчуждением смотрел на возвышающейся панельный дом, чувствуя пустоту и какую-то гадостью на душе, запрокинув голову и закрыв глаза с мыслью: «Осталось только словить плевок из окна». 

А потом он кое-что осознал, и нечто щёлкнуло в его голове. 
Более Миша оставаться у её подъезда не собирался — быстрым шагом он начал удаляться в свой двор, в предвкушении идеи, пугающе засевшей в голове.

***

Дома было тоскливо и мрачно — как всегда. Отец похрюкивал у включённого телевизора, не отпуская из руки пульт. На журнальном столе перед ним стояла открытая бутылка пива, выпитая на две трети, а под столом — пустая, с тем, что покрепче. Запачканный разводами стол был украшен стоявшей на нём сколотой тарелкой стряпни собственного приготовления. И снова переваренные макароны, смешанные с рыбными консервами: килька в томатном соусе или анчоусы. Миша смотрел на него, хоть было и неприятно, в очередной раз прокручивая в голове сцены из прошлого. И менял их, словно пытаясь перерисовать картину или закрыть неудачную татуировку другой. Он ненавидел отца, и на то были причины: за то, что тот не работал как нормальный человек, а сидел дома и делал что хотел; за то, что именно по его вине ушла из жизни мать; за то, что не давал Мише свободы, выбора, спокойствия; отравлял жизнь, распространял плесень и гниль.

Всего неделю назад у них произошла перепалка — вновь пьяный отец решил докопаться до него, почему сынок не приводит домой девочек:

«М-да, сы-нок, а ты случаем не из “этих“, а? Ну, щас всякое в мире бывает, может у вас уже тоже модно в туза давать? — грубо и без какой-либо причины. Это задевало Мишу, но он не мог ничего ответить, иначе бы получил по голове. — Я не потерплю, чтобы мой родной сын был заднеприводным. У вас столько там красивых девочек наверняка, вот бери и натягивай» 

И тогда отец выхватил у Миши телефон из рук — то, что сынок игнорирует такие «серьёзные» разговоры его тоже бесило. В тот день он впервые залез в переписки своего сына, и в интернет-группы, которые тот посещал или на которые был подписан.
«Господи, всё ещё хуже, чем я думал! Мелкий уродец, ну что это такое? Анимэ какие-то, тачки, голые полулюди полу животные — ты совсем дебил что ли? Че это за фиолетовая кошка, которую ты друзьям кидаешь? Какие бля Токийские мстители, какая Масюня? Я тебя сейчас из окна выброшу»

И только одно связывало их — стыд, что докатились до такой жизни.

Сейчас отец спал, и это было как нельзя кстати — Миша тихо зашёл в зал и убавил громкость у телевизора, чтобы не дай бог спящего не разбудила внезапная реклама. Затем он зажёг ночник на столе и выключил основной свет в комнате, погрузив её в полумрак. Наконец, парень тихо прошёл в свою комнату и закрыл дверь, подперев её стулом. 
Назвать эту комнату его «личной» можно было только с иронией — здесь не было ничего, что отражало бы суть Миши: ни плакатов любимых музыкальных групп, ни каких-то фигурок, которые он всегда хотел иметь, ни даже книг, которые он предпочитал читать. Идеальная комната, чтобы быть «никем» — да, это определение словно отражало его жизнь, заставляя вновь переживать сегодняшний разговор с Катей. Страшный разговор, опустошающий, но даже и близко не стоящий с его реальностью.

Парень открыл шкаф и полез руками в самую глубь за массивной пыльной коробкой. «Я твой, и ты моя; как не разлей вода; Мне плохо без тебя. Скажи, что ты одна; Держи, не отпускай» — повторял Миша, как повторял эти строки каждую ночь перед сном. Строки стиха, которые он так и не решился прочитать ей. Коробку Миша вытащил, но, когда настал момент открывать — что-то тягучее и трепетное парализовало его. И это было нормально. 

В коробке лежали личные вещи покойной матери.

Мишу неумолимо терзали мысли, что всё это неправильно и что следует остановиться, но боль от реальности была сильнее. Может ему действительно просто стоило выброситься в окно? Нет, не сегодня — не в случае пока у него ещё остался шанс изменить жизнь. Пусть и немного, но в лучшую сторону. Катя — единственная, что питала в нём надежду на счастье. И если бы она была его, если бы не отказала… Миша достал старое тёмное платье, принадлежавшее покойной матери — её любимое. Его дрожащие руки скомкали ткань, аккуратно положив на пыльный дощатый пол. Следом он вытащил её нижнее бельё: чёрные кружевные трусы и бюстгалтер, изрядно потрёпанные временем. Далее из ящика пошли босоножки, растянутые чулки, едва ли не раритетная косметичка — он не знал, что внутри неё, но понимал, что это тоже необходимо. Его сердце колотилось, а тело одолевала песочная дрожь, и непонятно почему натягивающий нервы страх неизбежного — заставляло медлить и сомневаться. Ощущение, будто он совершает ужасное преступление. Но на что не пойдёт человек с изуродованным рассудком и сломанной судьбой — ради капли, даже если и иллюзорной, но капли надежды исполнить заветную мечту.

***

На часах 23:40. Приглушенный тёплый свет в комнате, таинственно мерцает, словно огонь в канделябрах готического замка. Миша стоит перед зеркалом во весь рост, закрепленным на дверце шкафа, и смотрит на себя. Платье узкое в плечах и коротковато, но в талии сидит удовлетворительно. Кружевные трусики пришлось закрепить и сузить резинкой, да и бюстгалтер не сидел вовсе. Босоножки были малы на пару размеров, а вот чулки наоборот – небрежно скатывались вниз, как гетры. Макияж он нанёс по памяти, вспоминая лицо Кати, но старался не скопировать точь-в-точь, всё же не хотел, чтобы она разглядела в нём безыдейного простака. Брови и ресницы у него от природы были густые, не пришлось даже искать накладные — в целом сойдёт, если встречаться в сумерках. «Мне больше нравятся девочки» — вновь прокрутил последние слова Миша и попытался повторить их вслух, но тонким девичьим голосом:

— Мне больше нравятся…

Оставалось последнее. Самое тяжёлое, но являющееся в то же время краеугольным камнем, без которого всё это не имеет значения. Миша тревожно сглатывал, посматривая на приготовленный инструмент воплощения идеи, взращённой будто самим Дьяволом. Безумное и маниакальное, что-то за пределами человеческого естества. Но что ему оставалось? Бог его давно не слышал. Миша взял в руку крафтовый нож. Далеко не острое лезвие пугало больше всего — ожидание боли, которой он никогда в своей жизни не испытывал. Сейчас только эта мысль держала его в нерешительности, заставляя лик истинной любви растворяться перед глазами раз за разом, пока он всё же не рискнул. Парень приподнял подол и приставил холодную сталь. Стоит ли оно того? И примет ли Катя такое признание?

Отец резко проснулся от истеричного крика. Голова гудела, отдаваясь звоном в ушах и смешиваясь в какофонию инородных звуков. Протяжный крик не заканчивался — он тянулся, перерастая в стоны и хрип, а затем вновь взрываясь животной болью. Он был настолько неестественным, что отец не сразу понял, что это кричит Миша.

— Да че бля случилось!? — ошарашено прохрипел отец, с неуклюжей походкой бросившись в комнату сына. Дверь не поддалась с первого раз — пришлось навалиться на неё с плеча. И когда он вошёл внутрь…

Миша лежал на кровати, тягуче изгибаясь как полуживой червь. Он больше не кричал, только хрипел и постанывал, бегая покрасневшими глазами по стенам комнаты. Его ноги были орошены ярко красной кровью, до сюрреализма насыщенной, как и ближайшие стены, как и пол посреди комнаты. Окровавленный нож лежал у ножки кровати, подрагивая от исходящих по комнате болезненных импульсов. Миша повернулся к отцу, глядя на того округлёнными глазами и улыбался, неестественно широко улыбался. И пока хриплый стон медленно начинал переходить в маниакальный смех — тёплый свет отбрасывал играющие тени на стены комнаты, будто разыгрывая хоровод у костра.

— Хочешь знать, что к меня в руке? В руке, руке… — протараторил Миша, внезапно переменившись в лице. Он глядел на отца холодным, но враждебным взглядом, словно мысленно просверливая дыру в гнилой голове. Отец не мог сдвинуться с места — всё это казалось ему дурным сном или апогеем белой горячки, но ровно до тех пор, пока сын не сел на край кровати, демонстративно заигрывая с подолом платья покойной жены. И тогда он понял, что сошёл с ума.
В следующее мгновение Миша стянул бюстгальтер через голову и бросил его в лужу крови.

— Мне больше нравятся девочки, — удивительно тонким девчачьим голосом произнёс парень, потягиваясь вниз за ножом. Отец не двигался, даже не моргал. Даже когда Миша подошёл к нему и медленно, но с усилием засунул нож в горло — он словно застыл в моменте или у него остановилось сердце. Пузырящаяся горячая жидкость потекла по шее, а парень начал тянуть рукоятку влево-вправо, что-то нашептывая под нос.

Тени в комнате продолжали плясать, вытягиваясь к потолку, будто впитывая в себя кровавые брызги. И много таких теней стало — тех, которым неоткуда было взяться. Как и появившийся гул: тяжёлый, но медленно перерастающий в мириады агонизирующих криков, сливающихся в безумную какофонию. И не ясно было оно в голове, или мы действительно провалились в ад. Как и не было понятно страдание ли это, или наслаждение. А нож так и ходил из стороны в сторону, с влажным хлюпающим звуком, проникая глубже и царапая уже что-то твёрдое, до щелчков. Когда Миша решил, что уже достаточно — он протянул свою окровавленную руку к груди отца, сжимая в ней свой протест к неживой судьбе и улыбаясь.

Напевая тонким милым голосом:

— Я твой, и ты моя; как не разлей вода; Мне плохо без тебя. Скажи, что ты одна; Держи, не отпускай…