Глава 1.
Тишина леса была не пустой, а густой и вязкой, как кисель. Она не давила, а обволакивала, впитывая каждый звук: шелест кроссовка по папоротнику, прерывистое дыхание, бешеный стук сердца в ушах. Мальчик не плакал. Слезы высохли три часа назад, когда исчезла тропинка, а деревья вокруг стали похожи на скрюченные, замерзшие в агонии тела.

Он просто шел. Куда глаза глядят. Руки в ссадинах, куртка зацепилась за что-то и порвалась, оставив клочья на ветвях-пальцах. Солнца не было. Серое, молочное небо светилось тусклым, рассеянным светом, не отбрасывающим теней. Время потеряло смысл.

И тогда он увидел Дом.

Он стоял на поляне, которую окружали сосны с ободранной, сочащейся смолой корой. Дом был не просто заброшенным. Он выглядел испуганным. Доски обшивки скукожились и отстали, как обгоревшая кожа, окна были темными провалами, словно выколотые глаза. Крыша просела на один бок, создавая впечатление кривой, болезненной ухмылки. Ничего живого вокруг не было: ни птиц, ни букашек, только тихий гнилостный запах, сладковатый и тошнотворный.

Мальчик не думал о приюте. Он думал о точке отсчета, о чем-то, что вырвано из однородного кошмара леса. Он подошел, скрипя гравием под ногами. Входная дверь, когда-то красная, теперь выцветшая до цвета запекшейся крови, приоткрылась на один дюйм от легчайшего дуновения, которого не было.

Он толкнул ее.

Заскрипели петли - звук, похожий на предсмертный хрип. Внутри пахло пылью, плесенью и чем-то еще. Чем-то металлическим, знакомым по разбитой коленке. Кровью. Старой.

Он шагнул внутрь. Темнота поглотила его.

Глава 2.
Дверь захлопнулась сама. Со звуком падающего в могилу гроба. Мальчик рванулся к ней, нащупал железную ручку, холодную как лёд. Дёрнул. Ничего. Уперся плечом. Дерево не дрогнуло, словно оно было не дверью, а муляжом, нарисованным на глухой каменной стене. Паника, острая и холодная, вонзилась ему под рёбра. Он закричал, забил в дверь кулаками, пока костяшки не содрались в кровь. Его крики поглощала плоть дома, не давая эха. Тишина после его собственного голоса была ужаснее всего.

Так начались его три дня.

День первый был днём отрицания и исследования. Дом состоял из нескольких комнат: прихожая, зал, кухня и лестница на второй этаж, обрывающаяся провалом в темноту. Мебели почти не было. В зале стоял диван, обтянутый кожей, покрытой странными вздутиями и шрамами. На кухне - ржавая плита и пустой холодильник, от которого веяло дыханием мертвеца. Вода из крана не текла. Но в самой дальней комнате, похожей на кабинет, он нашел старую банку с консервированными персиками. Жидкость была мутной, плоды - коричневыми. Он съел всё, выскреб дочиста, и его вырвало в угол. Но часть сахара и влаги осталась в нем.

Ночью пришли Шёпоты. Они шли не снаружи, а изнутри стен. Не слова, а обрывки чувств: отчаяние, голод, леденящая боль. Они лились по штукатурке, как вода. Мальчик забился в угол прихожей, накрылся курткой и просидел так до тех пор, пока серый свет не стал пробиваться сквозь грязные окна. Он не спал.

День второй был днём голода и жажды. Консервы кончились. Он лизал конденсат со стен в подвале - холодном, земляном помещении, где висели старые крюки для мяса. Они были чистыми, начисто отполированными. Слизываемая влага пахла землей и ржавчиной. Голод стал живым существом внутри, грызущим его изнутри. Он разбил старый стул в зале, пытаясь выковырять из пола доски, надеясь найти... что? Ничего. Пол был каменным.

День третий был днём тишины. Шёпоты стихли. Голод перешел в тупую, фоновую боль. Жажда жгла горло. Он сидел на диване в зале и смотрел на узор трещин на потолке. Они складывались в лица. Искаженные гримасой ужаса. Он понял, что сходит с ума. И в этот момент услышал новый звук.

Снаружи. Скрип гравия. Тяжёлые, уверенные шаги.

Сердце в груди замерло, а затем заколотилось с такой силой, что стало больно. Он подполз к окну, спрятался за прогнившим занавесом и выглянул.

На поляне стоял Он.

Высокий, сутулый, в длинном грязном плаще. В руках он держал нечто длинное и узкое, завёрнутое в мешковину. Лица не было видно, только тень под капюшоном. Но мальчик почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, липкий, как паутина. Существо обернулось к дому, будто улыбнулось (мальчик почувствовал улыбку, не увидев её) и направилось к двери.

Мальчик отполз вглубь комнаты, в самый тёмный угол. Он слышал, как скрипит ручка. Как дверь, которая не открывалась ему три дня, с тихим стоном распахнулась. Холодный воздух с запахом хвои, влажной земли и чего-то химического - формалина? - ворвался в дом.

Шаги прозвучали в прихожей. Тяжёлые, медленные.
- Маленькая птичка... - голос был скрипучим, как несмазанная пила. - Я чувствую твоё гнездышко. Чувствую твой сладкий, детский страх.

Мальчик затаил дыхание. Его тело свела судорога. Он был мышь в лабиринте, вход в который только что вошла кошка.

Охота началась.

Глава 3.
Последующие три дня превратили дом из тюрьмы в арену для садистских игр.

Маньяк не торопился. Он обживался. Мальчик слышал, как тот волочит что-то тяжёлое по полу на кухне, как стучит ножом по дереву, как напевает под нос бессвязную, жуткую мелодию. Иногда он замолкал на долгие часы. Это было хуже всего.

Первую «встречу» мальчик пережил чудом. Он прятался в шкафу в кабинете, когда дверь в комнату скрипнула открылась.
- А где же ты? - проскрипел голос. Мальчик сквозь щель увидел сапоги, забрызганные грязью и... темными пятнами. Длинный, тонкий нож с крюком на конце медленно прошелся по спинке кресла, оставляя тонкую борозду. - Я приготовил для нас игру. В прятки.

Мальчик не дышал. Сердце стучало в висках, крича предательскую песню. Маньяк постоял минуту, потом тяжело вздохнул, словно разочарованный, и вышел. Мальчик просидел в шкафу до темноты, а потом, двигаясь как тень, перебрался в подвал. Это стало его новой норой.

Но маньяк был хитер. Он знал дом лучше. Он оставлял «подарки». Утром мальчик нашёл у входа в подвал мёртвую ворону с выколотыми глазами. На следующий день - свою же порванную куртку, аккуратно сложенную на ступеньках лестницы. На неё была приколота записка кривым, детским почерком: «Холодно тебе, птенчик?».

На пятый день мальчик совершил ошибку. Жажда свела его с ума. Он поднялся на кухню, надеясь найти конденсат на окне. Его ждала кружка с чистой, прозрачной водой, стоявшая посреди стола. Рядом лежал нож. Он не выдержал. Схватил кружку, сделал два жадных глотка. Вода была сладковатой, с горьким послевкусием. И через мгновение мир поплыл. Он услышал счастливый, скрипучий смех из-за двери, а потом ноги подкосились.

Очнулся он привязанным к дивану в зале. Кожаными ремнями, которые впивались в запястья и лодыжки. Над ним склонилась Тень.

Лицо маньяка было длинным, бледным, как утопленник. Глаза - маленькие, тёмные, блестящие, как у жука. Он улыбался, обнажая мелкие, острые, подпиленные зубы.
- Поймал-таки, - прошипел он. От его дыхания пахло гнилым мясом и химикатами. - Маленькая, юркая птичка. Думал, поиграем ещё? Но мне надоело.

Он провел холодным лезвием ножа по щеке мальчика. Кожа рассеклась, горячая кровь потекла по виску.
- Я коллекционирую голоса, - задумчиво сказал маньяк. - Тихие, звонкие, детские. Вынимаю гортань и слушаю, как они поют в банке со спиртом. Твой будет особенным. Ты долго пел свою песенку страха. Она была... прекрасной.

Нож поднялся, нацелился в точку под кадыком. Глаза мальчика расширились от животного, всепоглощающего ужаса. Это был конец. Боль, тьма, ничто. Всё его существо, сжатое в тугой комок страха, внезапно надломилось.

Надломилось не сдаваясь, а высвобождая.

Что-то внутри него, дремавшее под слоями детства, страха и человеческой слабости, наконец, проснулось.

- Нет, - сказал мальчик. И это был не его голос. Это был звук ломающихся костей мироздания, скрежет сотен замков, открывающихся в глубинах мира.

Воздух в комнате схлопнулся. Пыль замерла в лучах грязного света, а затем поплыла вверх, против гравитации. Температура рухнула, и стены покрылись инеем, который тут же почернел, как гангрена.

Маньяк замер, его ухмылка сползла с лица. В его жучьих глазах впервые мелькнуло непонимание, а затем зародыш настоящего, первобытного страха.

Мальчик на диване больше не был мальчиком. Его плоть колебалась, как мираж. Кожа на лице потрескалась, как высохшая глина, и из трещин пышнул багровый, неземной свет. Ремни, впивавшиеся в его запястья, не порвались. Они сгнили в одно мгновение, рассыпавшись в чёрную пыль.

Он поднялся. Его движения были плавными, неестественными, словно кости внутри отсутствовали или состояли из чего-то иного. Тень от его фигуры на стене не повторяла её очертаний. Тень была огромной, рогатой, с копытами и разверстыми, как пещеры, крыльями.
- Ты играл, - прогремел тот же ужасающий голос, исходящий теперь из глоточной бездны. - Со мной. Ты охотился. За Королём.

Каждое слово било по физической реальности. Штукатурка посыпалась со стен. Пол под ногами маньяка затрещал.

- Нет... нет... что ты... - простонал маньяк, отступая. Его нож выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол, покрываясь мгновенной ржавчиной.

- Я - тоска между мирами. Я - голод, что старше звёзд. Я - наказание, - изрёк Король. Его истинная форма мерцала сквозь разваливающуюся человеческую оболочку: копыта, разбивающие пол, рога, впивающиеся в потолок, скелетные крылья из теней и пламени, которое не грело, а выжигало саму жизнь. - Я был сослан в эту форму, в эту слабость. Я терпел голод, жажду, страх. Я гнил в этой тюрьме из плоти и костей. И ты... ты, червь, посмел принести МНЕ свою ничтожную жестокость? Ты посмел думать, что можешь забрать Мой голос?

Маньяк повернулся и бросился бежать. Всё его искусство охоты, вся его садистская холодность испарились, уступив место паническому, животному инстинкту выживания. Он вылетел в прихожую, рванул к двери, которая так легко открылась ему когда-то.

Она была закрыта. Не просто закрыта. Она срослась со стеной, превратившись в сплошную массу древесины, плоти и костей, пульсирующую багровым светом.

- Беги, - раздался Голос у него прямо в мозгу. - Побегай для меня. Дай мне поохотиться.

Маньяк завизжал. Он рванул на кухню, схватил топор, висевший на стене, и с дикой силой ударил по окну. Топор отскочил, как от стали, не оставив и царапины. Окно отразило его перекошенное ужасом лицо, а потом отражение улыбнулось ему той самой, жуткой улыбкой Короля.

Он метался по дому, как крыса в лабиринте, но все выходы исчезли. Сама геометрия дома менялась, коридоры удлинялись, закручивались в петли, комнаты сдвигались. И за ним, не спеша, стукая копытами по полу, шло Нечто. Оно напевало ту самую бессвязную мелодию, что напевал маньяк. Но теперь она звучала как погребальный гимн.

В конце концов, он споткнулся и упал в том самом подвале, где прятался мальчик. Он заполз в дальний угол, за крюки, обхватил голову руками.
- Пожалуйста... пожалуйста, я не знал... - лепетал он, слёзы и слизь стекали по его лицу.

Тьма в подвале сгустилась. Из неё выступила фигура. Ещё сохраняющая подобие мальчика, но глаза пылали, как угли в печи Преисподней.
- Знаешь, в чём разница между тобой и мной, червь? - спросил Король, его голос стал тихим, почти ласковым. - Ты причинял страдания от скуки, от ущербности. Я же - воплощение. Страдание - это моя суть. Моё дыхание. Моя милость.

Он поднял руку. Крюки на стенах содрогнулись и изогнулись, как живые, превратившись в щупальца из ржавого металла и тени. Они обвили маньяка, холодные и неумолимые, и приподняли его.

- Ты хотел голос. У меня для тебя есть песня. Песня Бездны.

Маньяк открыл рот для последнего крика.

Но звука не было. Вместо крика из его глотки хлынул поток тьмы, смешанной с искрами падающих звёзд. Его тело не резали - его разворачивали. Слоями. Сначала кожа отставала, как листок бумаги, обнажая мышечную ткань, которая тут же начинала цвести язвами и чуждыми, шипящими символами. Кости не ломались - они кристаллизовались и рассыпались пеплом. Его глаза видели весь процесс, пока их не коснулась тьма, и они не лопнули, превратившись в две дыры в вечность.

Не было крови в привычном смысле. Была субстанция, похожая на расплавленный янтарь и тень, которая вытекала, не пачкая пол, а впитываясь в него, питая дом. Сам дом вздохнул с облегчением и стены на мгновение стали гладкими и чистыми.

Процесс был долгим. Искусным. Окончательная же смерть пришла не с разрушением тела, а с растворением души в бесконечном, лишенном света холоде, где не было даже страдания - только абсолютное, непостижимое ничто.

Глава 4.
Всё стихло. Багровый свет угас. В подвале, среди утихающего шепота стен, стоял мальчик. Один. В своей рваной одежде, с тонким шрамом на щеке. Дом вокруг него больше не был страшным. Он был просто домом. Старым, заброшенным, тихим.

Он посмотрел на дверь подвала. Она была открыта.

Он поднялся по лестнице, прошёл через кухню, где стояла его пустая кружка, вышел в прихожую. Входная дверь тоже была открыта. На пороге лежал его рюкзак.

Мальчик вышел на поляну. Лес вокруг был обычным: сосны, папоротник, пение птиц. Серое небо светлело на востоке, предвещая рассвет.

Он не оглянулся на дом. Он просто вздохнул воздух, пахнущий хвоей и утренней свежестью, и шагнул в сторону, откуда, как ему теперь зналось, была дорога к людям.

А в доме, в самом сердце подвала, на том месте, где испарилась последняя частица маньяка, остался лишь маленький, чёрный, абсолютно гладкий камень. И если бы кто-то прикоснулся к нему, ему бы на мгновение показалось, что он слышит беззвучный, навсегда запертый в нем, крик.