Тишина в кофейне была не пустой, а насыщенной, густой, как хорошее эспрессо. Она наполнялась мягким шорохом страниц книги, которую листал бармен, далеким гулом города, едва просачивающимся сквозь панорамные окна, и тихим потрескиванием динамиков, игравших джазовую импровизацию. Андрей, сорокадвухлетний системный аналитик, чьи дни были расписаны с точностью до минуты, делал свой ежедневный ритуал. Десять минут абсолютного покоя перед бурей рабочего дня. Он сидел у своего любимого столика у самого стекла, глядя на город, просыпающийся в утренней дымке. Его черный кофе, без сахара и молока, дымился в белоснежной фарфоровой чашке.

Он заказал именно черный. Но сегодня, почему-то, рука сама потянулась к маленькой деревянной коробочке с пакетиками сахара. Не к стевии, не к сиропу, а именно к обычному, белому, кристаллическому. Он выбрал пакетик с пометкой «5 г». Идеально. Ровно одна калорийная единица контроля в день, крошечная уступка вкусу без ущерба для графика.

Он уже взял пакетик, уже нащупал пальцами перфорацию, чтобы вскрыть его.

И мир вспыхнул.

Не со звука. Сначала был свет. Ослепительно-белый, всепоглощающий, словно само солнце упало за горизонт, в район промзоны. Он выжег сетчатку, превратил панорамный вид в негатив – черные силуэты небоскребов на безумно белом фоне. Стекло окон на миг стало экраном гигантского проектора, транслирующего чистейший, безжалостный свет. Андрей инстинктивно зажмурился, но свет прожигал веки.

Тишина.

Абсолютная, звенящая. Джаз умолк. Городской гул исчез. Потом пришел звук. Но это был не взрыв в привычном понимании. Это был хруст мироздания. Глухой, тяжелый, басовитый удар, который пришел не через уши, а через кости, через стул, через пол. Здание содрогнулось, как живое существо. Фарфор на стойке задребезжал и попадал на пол. Где-то с грохотом рухнула стеллаж с кружками.

Андрей открыл глаза. Перед ним был ад, упакованный в стекло. Там, где минуту назад была промзона, к небу вздымался ослепительный столб огня и дыма. Он рос с чудовищной, нереальной скоростью, формируя знакомую по фильмам и кошмарам шляпку гриба. Гриб был цвета яичного желтка, грязно-оранжевый, с клубящейся, бурлящей чернотой внутри. Он заслонял полнеба, величественный и мерзостный.

Андрей сидел и смотрел. Ни мыслей, ни паники, ни ужаса. Был только наблюдатель, лишенный эмоций. Его мозг, привыкший анализировать потоки данных, получил информацию, не поддающуюся анализу. И отключился.

Его взгляд медленно опустился на стол. На чашку с кофе. Кофе больше не дымился. На поверхности образовалась тонкая пленка. На пакетик сахара в его руке. «5 г».

Он разжал пальцы. Пакетик упал на белую скатерть. Рука потянулась дальше, к центру стола, где стояла маленькая хрустальная сахарница-неваляшка, наполненная рассыпчатым сахарным песком. Андрей взял ее, почувствовав холод гладкого хрусталя. Спокойно, без дрожи, он снял крышечку. Поставил ее рядом. Зачерпнул пальцами щепоть сахара.

Он смотрел на растущий вдали гриб, на то, как ударная волна, видимая как рябь сминаемых зданий, неслась к нему, к этому хрупкому стеклянному пузырю на двенадцатом этаже. Он видел, как в соседних небоскребах одно за другим гаснут, а потом выбивает стекла. Как летят в воздухе обломки, машины, куски асфальта.

Андрей поднес пальцы к чашке и медленно, тщательно, начал сыпать сахар в черный кофе. Щепоть. Еще щепоть. Он сыпал его не переставая, мерными движениями, как автомат. Сахар ложился горкой, превращался в мокрую, темную кашу. Он высыпал всю сахарницу. Потом потянулся к соседнему столику, взял оттуда еще одну. Высыпал и ее. В чашке образовалась вязкая, сладкая паста, смесь асфальта и сахара.

Он не видел, как ударная волна достигла их здания. Он только почувствовал, как мир накренился. Как стекло перед ним вздулось, покрылось паутиной тысяч трещин и — выплюнулось внутрь. Миллионы осколков, острых как бритва, понеслись на него в тишине, потому что звук уже отстал, опоздал.

Андрей не шелохнулся. Он сжал в руке чашку. Последнее, что он видел — это белое. Белая сладкая паста в чашке. Белый свет, заполняющий все.

А потом пришла тьма.

Год спустя мир был другим. Он был низким, темным и вонючим.

Трое подростков — Леша, Макс и Соня — называли этот мир «Трубами». Их мир ограничивался бетонными тоннелями, залитыми зловонной, радиоактивной жижей, сырыми техническими помещениями и редкими вылазками на «Верх», в мертвый город. Они выжили, потому что в момент взрыва были не на «Верхе», а в самом сердце «Труб» — на нелегальной вечеринке в заброшенном коллекторе. Стены метра толщиной и сотни метров земли спасли их от мгновенной смерти. Но не от последствий.

Леша, высокий, угловатый, с вечно настороженным взглядом, был их стратегом. Он помнил карты тоннелей, считал патроны, распределял скудную еду. Макс, коренастый и сильный, с руками, привыкшими к монтировке, был силой. Он молчал, но его молчание было надежным. Соня, хрупкая на вид, с острыми, как у крысы, чертами лица, была их глазами и ушами. Она могла услышать шепот за два поворота тоннеля и найти съедобный грибок там, где другие видели только плесень.

Они выживали. Но «Трубы» были не пусты. После взрыва вниз хлынули тысячи — те, кто был на улицах, в метро, в подвалах. Большинство умерло быстро от радиации или ран. Но некоторые… изменились. Радиация, химикаты, смешавшиеся со сточными водами, голод, безумие — все это породило Тварей. Их редко видели целиком — мелькающие тени, шорох множества ног, странные щелкающие звуки. Те, кто сталкивался с ними лицом к лицу, не возвращались. Ходили слухи, что это были уже не люди. Что они охотятся стаями. Что их влечет тепло, свет и звук.

«Надо на Верх, — сказал однажды Леша, разбирая последнюю банку тушенки. — Консервы кончаются. Воды в фильтрах хватит на неделю. В старом городе, в высотках, могли остаться нетронутые склады. Аптеки».

Соня содрогнулась. «Твари там. Их больше на Верху. Я слышала… крики. Не человеческие. Другие».

«Или мы пойдем и попробуем, или сдохнем тут от голода и болезней, — бросил Макс, точа свою монтировку о бетонную стену. — Я не хочу сдохнуть в этой вонючей канализации».

Подготовка заняла три дня. Сшили из брезента и резины подобие защитных костюмов. Проверили противогазы с самодельными фильтрами. Патронов к двум найденным пистолетам было тридцать штук. У Макса — монтировка. У Леши — самодельный лук и несколько стрел с наконечниками из обломков нержавейки. У Сони — длинный, заточенный шест и бесценная интуиция.

Люк на поверхность был завален. Пришлось идти дальше, к старому аварийному выходу, который Леша нашел на полуистлевшей схеме. Они шли часами, пробираясь через завалы, минуя зловонные озера с фосфоресцирующей жидкостью. Один раз Соня резко остановила их, указав на потолок. Оттуда, из вентиляционной решетки, свешивались какие-то бледные, похожие на корни растения, щупальца. Они медленно шевелились. Они обошли это место за три квартала.

Аварийный выход вел в подвал какого-то старого здания. Дверь поддалась с трудом. Воздух «Верха» ударил в лицо — не свежий, а мертвый, пропитанный запахом гари, распада и чего-то кислого, металлического. Небо было цвета грязной золы. День или ночь — понять было невозможно.

Город был скелетом. Каркасы зданий, черные от копоти, пустые глазницы окон. Улицы завалены обломками, ржавыми остовами машин. Тишина была абсолютной и давящей. Ни ветра, ни птиц. Только скрип металла где-то вдалеке.

Они двигались от укрытия к укрытию, как мыши. Нашли разграбленный супермаркет. В аптеке, к их удаче, осталась нетронутой задняя кладовая — дверь была завалена шкафом. Набрали антибиотиков, бинтов, йода. Еды почти не было. Соня, копаясь за прилавком, нашла только пачку давно истекших конфет и жевательную резинку. Они казались им сокровищем.

«Нужно выше, — прошептал Леша. — В офисных зданиях. В столовых на этажах могли остаться запасы. Консервы в автоматах».

Выбрали ближайшую высотку. Не самую высокую, но с целым фасадом. Стеклянные двери лобби были выбиты. Внутри царил полумрак. Пыль лежала ковром. Они осторожно двинулись к лестнице. Лифты, разумеется, не работали.

На пятом этаже наткнулись на первое доказательство жизни — вернее, не-жизни. В коридоре лежали несколько тел, вернее, то, что от них осталось — высохшие мумии в лохмотьях одежды. Но странно было то, как они лежали. Они словно сбежались в кучу, сплелись конечностями, умерли вместе. И на стенах вокруг… странные потеки. Липкие, темные, уже засохшие.

«Не трогай, — резко схватил Леша за руку Макса, потянувшегося к стене. — Идем дальше».

Чем выше поднимались, тем сильнее сжимался комок страха в горле. Тишина была неестественной. Их шаги по лестничным пролетам гулко отдавались в бетонной трубе, и каждый звук казался предательством.

На десятом этаже Соня замерла. «Слышите?»

Они затаили дыхание. Сначала ничего. Потом — да. Слабый, скрежещущий звук. Как будто что-то тяжелое и шершавое волочится по линолеуму. Звук шел сверху.

«Оно там», — беззвучно проговорила Соня губами.

Леша мотнул головой. Отступать было поздно. Может, это единичная тварь. Может, она их не заметит. Они проскользнули с лестницы в коридор десятого этажа. Нужно было найти другую лестницу, обойти.

Коридор был лабиринтом из перевернутых столов, разбросанных бумаг и мерцающих мониторов, питающихся от аварийных систем. Скрежет сверху стал громче. К нему добавился еще один — справа. Потом еще — слева.

«Они знают, что мы здесь, — глаза Сони расширились от ужаса. — Они слышат… или чувствуют».

«Бежим!» — крикнул Леша, и они бросились наугад по коридору.

Это была ловушка. Твари не просто были на этаже. Они его *заполняли*. Из дверей офисов, из вентиляционных шахт, из-за углов стали появляться *они*. Тени двигались рывками, нечеловечески быстро. Мелькали бледные, почти бесцветные конечности. Глаз не было видно, только темные впадины. Рты — щели, полные мелких, острых зубов. Они передвигались на четвереньках, но их спины были выгнуты странным, болезненным образом. Некоторые волочили за собой что-то, похожее на слизнячный хвост. Они не кричали. Они шипели. Сухое, частое шипение, похожее на утечку газа, заполнило коридор.

Выстрел Макса грохнул, как раскат гроса. Одна из тварей, та, что была ближе, дернулась и упала. Из нее хлынула черная, вонючая жидкость. Шипение стало яростнее.

«Сюда!» — Соня рванула к двери с пиктограммой лестницы. Это была не основная лестница, а узкая, служебная. Они ворвались внутрь и с силой захлопнули тяжелую металлическую дверь. Снаружи в нее тут же начали биться. Металл вдавился от ударов.

«Вверх! Быстрее!» — Леша толкал их по лестнице.

Они бежали, не чувствуя усталости, гонимые адреналином и животным страхом. Дверь внизу не выдержала бы долго. Они взлетели на один этаж, на второй. Лестница заканчивалась. Последняя дверь. Макс ударил по ней плечом. Замок с треском поддался.

Они вывалились в просторное, светлое пространство.

Это была кофейня. Панорамные окна от пола до потолка, или то, что от них осталось, пропускали серый, пепельный свет. Помещение было в ужасном состоянии. Мебель перевернута, пол усыпан битым стеклом, пылью и мусором. Стены почернели от копоти, но само помещение уцелело. Воздух здесь был чуть менее спертым.

Но самое главное — позади них, на лестничной клетке, уже раздавались торопливые, скребущие шаги. Они вломились в единственное доступное убежище.

«Баррикадируем дверь!» — закричал Леша.

Они сгребли все, что могли — тяжелые столы, диваны, стойку бара — и навалили на дверь. Из-за нее уже доносилось яростное шипение и царапанье когтей по металлу. Дверь дрожала, но выдерживала — она была прочной, противопожарной.

Только отдышавшись, они осмотрелись. Выхода не было. Только эта дверь и окна. Окна на двенадцатом этаже, выходящие в пустоту разрушенного города. Они в ловушке. Баррикада у двери не вечна. Твари умны и настойчивы. Они выждут. Или найдут способ.

Макс, тяжело дыша, прислонился к стойке бара. Соня, дрожа, села на пол, обхватив колени. Леша подошел к окну, стараясь не наступать на хрустящее стекло. Вид был апокалиптическим и, в своем роде, величественным. Их высотка была одной из немногих, кто еще стоял. Как могильный памятник.

И тогда Соня вскрикнула. Негромко, сдавленно.

Они обернулись. В дальнем углу зала, у самого окна, стоял столик. Он был почти нетронут. На нем лежала осколками белая скатерть, покрытая слоем пыли и пепла. И за этим столиком… сидел кто-то.

Фигура была неподвижна. Она казалась вырезанной из угля. Это был обугленный скелет, все еще сохраняющий позу сидящего человека. Кости почернели, некоторые места оплавлены. Одежды почти не осталось, лишь лоскуты, спекшиеся с телом. Но поза была поразительно спокойной. Спина прямая, одна рука лежала на столе, другая была согнута, прижата к тому, что когда-то было грудной клеткой.

И в этой руке, в костяных пальцах, вцепившихся в нее с неестественной, посмертной силой, был объект. Не чашка. От чашки остался лишь один крупный, неправильной формы осколок фарфора, размером с ладонь. Он был черным от гари, но по краю, в месте, где пальцы не касались его, можно было разглядеть остаток изящного синего узора. Скелет сжимал этот осколок так, словно это была священная реликвия, последний оплот в рушащемся мире.

Они замерли, глядя на этого безмолвного свидетеля Конца, на того, кто встретил его здесь, за столиком у окна, с видом на город. Кто-то, кто в последние секунды своей жизни решил не вскрывать пакетик на 5 грамм, а высыпать в кофе всю сахарницу. Просто потому, что больше не было смысла в счете калорий. Больше не было смысла ни в чем, кроме последнего, сладкого глотка перед тьмой.

Шипение и царапанье за дверью внезапно стихли. Наступила тишина. Такая же густая и зловещая, как та, что была здесь утром год назад. Твари не ушли. Они затаились. Ждут.

Трое подростков стояли среди битого стекла и пыли, глядя на обугленный скелет, сжимающий осколок чашки. У них не было сахарницы, которую можно было бы опустошить напоследок. У них было только несколько патронов, монтировка, лук и страх. И дверь, за которой тихо шипело их будущее.

Скелет сидел, глядя пустыми глазницами на ядерный рассвет, который так и не наступил. Он был абсолютно спокоен.

А они — нет.