День был паршивый один из тех серых, душных будней в спальном районе, когда небо над панельками кажется слоем грязной ваты. Я стоял у окна на восьмом этаже, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Делать было нечего, мысли лениво ворочались в голове, а взгляд сам собой прилип к пятачку асфальта перед подъездом.

*

Там, возле ржавой детской площадки, шел мужик. Старый, полноватый, в какой-то потной рубашке, которая неприятно облепляла его спину. У него была заметная залысина, на которой поблескивали капли пота. Он шел тяжело, немного заваливаясь набок, пока вдруг не замер. Секунда и он рухнул. Некрасиво, мешком, прямо лицом в серый щербатый асфальт.

Я не отошел. Наоборот, подался вперед.

Минут через пять приехала скорая. Вокруг уже собралась толпа. Знаешь, как это бывает в таких районах: бабки из первого подъезда, какие-то пацаны с пивом, мамаши с колясками. Все стояли и смотрели. Врачи работали долго. Я видел сверху, как фельдшер, потный и злой, раз за разом давил мужику на грудную клетку. Ритмично. Жестко. Казалось, я даже через закрытое окно слышу, как трещат старческие ребра.

Потом они достали дефибриллятор. Тело деда подбрасывало на асфальте, как рыбу, выброшенную на берег. Раз, еще раз. Мимо шли люди, притормаживали, вытягивали шеи. Всем было интересно, выкарабкается или нет. Дети, жрущие мороженое, смотрели на это как на сраное шоу в телевизоре.

А потом врачи просто остановились. Флегматично так, один вытер лоб рукавом, другой начал сматывать провода. Стало ясно всё. Смерть зафиксирована.

Приехали менты. Накрыли тело какой-то тряпкой, но ветер постоянно отгибал край, обнажая лысую голову. Толпа поредела, но человек пять остались стоять до конца самые любопытные. Я тоже не уходил.

Полицейские о чем-то спорили с медиками, потом все вместе отошли к патрульной машине в тень деревьев, метрах в двадцати от тела. Документы заполнять или просто покурить. Труп остался один на раскаленном асфальте.

И тут из-за гаражей вышли они.

Бродячие псы. Пыльные, костлявые, с какими-то безумными глазами. Их было трое. Они подошли к телу без страха, будто знали, что им никто не помешает. Я хотел закричать, ударить по стеклу, позвать ментов, которые ржали о чем-то своем у машины, но голос пропал. Горло словно залили свинцом.

Самый крупный кобель подошел к голове деда. Он не нюхал. Он просто вцепился зубами в щеку и резко рванул.

Я видел всё. Видел, как кожа, натянутая на полноватом лице, лопнула с таким звуком, будто рвут старые обои. Они не ели его целиком. Они методично, с какой-то яростью выгрызали именно лицо. Нижняя челюсть обнажилась за секунды, превращаясь в жуткий оскал белых зубов на фоне красного сырого мяса.

Менты заметили собак только минуты через три. Крикнули, швырнули камнем. Псы неспешно скрылись в подворотне. Когда полицейские подошли к телу и откинули тряпку, один из них тут же отвернулся, и его вывернуло прямо на бордюр.

А я продолжал смотреть. И в какой-то момент мне показалось, что обглоданная голова деда, у которой вместо лица теперь была кровавая дыра с зубами, едва заметно повернулась в сторону моего окна. И его пустые, залитые кровью глазницы посмотрели прямо на меня.

Прошел месяц и район жил своей обычной жизнью. Машины во дворе парковались на те же места, дворники мели окурки у подъездов, а то самое пятно на асфальте где лежал мужик почти стерлось. Я жил как обычно: ходил на смены, закупался в магазине, вечером залипал в телефон. Тот случай стал просто неприятным воспоминанием которое постепенно затиралось в памяти.

Первый раз я напрягся когда листал ленту в местном паблике. Там висел пост про Сашку из третьего подъезда. Тому пацану было всего четырнадцать, он тогда в первых рядах стоял и на телефон всё снимал. В посте было написано что Сашка скончался в реанимации. В комментариях люди гадали что случилось, а одна соседка написала:

— Мать его рассказывала что он за неделю до смерти начал лицо бинтами заматывать. Кричал что кожа чешется и будто отслаивается. Врачи сказали редкая форма некроза, ткани просто перестали держаться на костях.

Я тогда подумал что это просто жуткое совпадение. Ну мало ли какая зараза бывает у подростков. Но внутри все равно что-то неприятно кольнуло.

Через неделю я пошел в гаражи замок смазать. Вижу на эстакаде дядю Колю из четвертого подъезда. Он тоже в той толпе тогда стоял и очень внимательно смотрел на труп. Я подошел поздороваться.

— Здарово, дядь Коль. Как дела? — спросил я.

Он обернулся медленно как будто шея у него была заморожена. На лице была медицинская маска, но она была вся мокрая от какой-то желтоватой жидкости.

— Плохо, Артем, — прохрипел он. Голос был сухой и надтреснутый. 

— Лицо зудит, спать не могу. Утром умываюсь, а кожа под пальцами будто размокает. Вчера кусок со щеки прямо в раковину сполз. Врачи говорят инфекция какая-то агрессивная.

Я посмотрел на его лоб над маской. Кожа там была натянута так сильно что казалась прозрачной, сквозь нее просвечивала кость.

— Вы бы в больницу легли, — выдавил я.

— Да толку от них, — он махнул рукой и я услышал тихий звук будто сухой лист сломали. 

— Я-то помню, Артем. Я помню как те псы деду рожу за минуту обглодали. Такое чувство что он теперь наши лица забирает. 

Я ушел от него быстро. В голове не укладывалось что такое может быть в реальности. Наверное это просто инфекция, думал я. Собаки на том асфальте могли заразу какую-то разнести, а те кто стоял рядом могли её подхватить.

Дома я подошел к зеркалу в прихожей. Лампочка там тусклая, моргает. Я долго рассматривал свой подбородок и щеки. С виду всё было нормально. Никаких пятен, никакой сыпи. Я надавил пальцем на скулу и кожа послушно спружинила назад. Я облегченно выдохнул. Видимо я стоял достаточно далеко или у меня иммунитет покрепче.

Вечером я сидел на кухне и смотрел в окно. Во дворе всё было как всегда. Машины, люди, шум города. Никаких призраков, никакой мистики. Просто обычный серый вечер. Но в голове всё равно крутилась цифра шесть. Шесть человек тогда досмотрели до конца. Сашка умер. Дядя Коля разваливается на ходу.

Я старался не накручивать себя. Ночью я долго не мог уснуть и прислушивался к звукам в подъезде. Но там было тихо. Обычная панелька где люди спят перед работой. Единственное что меня беспокоило это легкий зуд где-то в районе шеи, но я решил что это просто нервное.

Я заснул только под утро и мне ничего не снилось. Я всё еще был уверен что меня это не коснется.

Прошло еще десять дней. Октябрь окончательно вошел в права, заливая двор ледяным дождем, который превращал всё вокруг в унылую серую массу. Я старался не думать о плохом, но новости из нашего дома сами лезли в уши.

Первым делом я узнал про дядю Колю. Узнал буднично и просто. Вечером, возвращаясь со смены, я увидел у четвертого подъезда небольшую группу людей. Стояла старая «буханка» ритуальных услуг. Никакой торжественности, никаких венков. Вынесли закрытый гроб, обитый дешевой темной тканью. Жена дяди Коли стояла рядом, прижимая платок к лицу, но она не плакала. Она выглядела так, будто из неё самой выкачали все эмоции.

Я подошел к мужикам из гаражей, которые курили в стороне.

— Что, дядь Коля всё? — тихо спросил я.

Один из них, Михалыч, сплюнул под ноги и кивнул.

— Всё, Артем. Мучился страшно. В больнице сказали, что у него почки отказали, но мы-то знаем. Жена его шепотом рассказывала, что когда он в гробу лежал, он на человека похож не был. Высох весь, как вобла. Кожа на лице натянулась так, что зубы оголились, а когда его переворачивали, слышно было, как внутри что-то шуршит, будто песок пересыпается.

Я проводил взглядом уезжающую машину. Дядя Коля стал вторым. Сначала Сашка, теперь он. Те, кто стоял ближе всех, уходили первыми.

На следующий день я решил немного прогуляться, чтобы проветрить голову. Возле магазина на лавке я увидел ту самую бабку из первого подъезда. Ну, ту, что тогда с авоськой стояла и крестилась, глядя как псы рвут деда. Она всегда была активная, вечно с кем-то ругалась, а тут сидела тихо, ссутулившись.

Я прошел мимо и невольно притормозил. Бабка была закутана в теплый платок, хотя сильного мороза еще не было. Она медленно потянулась рукой к щеке, чтобы поправить платок, и я увидел её пальцы. Кожа на них была странного желтоватого цвета, сухая, как старый пергамент. Но самое жуткое было не это.

Когда она коснулась щеки, я услышал этот звук.

Хрррк...

Тихий, сухой звук, как будто кто-то задел ногтем лист очень плотной залежалой бумаги. Бабка вздрогнула и быстро отдернула руку. Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах не просто старость, а тот самый холодный осознанный ужас. На её скуле, там где она только что дотронулась, осталась тонкая белая полоса. Не царапина, а именно трещина, из которой не шла кровь. Просто сухой разлом.

— Что смотрите, молодой человек? — прошамкала она, и голос её звучал так, будто ей в горло насыпали битого стекла. 

— Ступайте своей дорогой.

Я поспешил уйти. Теперь я знал, кто следующий. Проклятие или инфекция называй это как хочешь не собиралось останавливаться. Оно просто двигалось по списку. Сначала те, кто стоял в первом ряду, теперь те, кто чуть дальше.

Вечером я снова стоял у своего окна на восьмом этаже. Я смотрел на свои руки, подносил их к свету лампы. Они были живыми. Кожа была мягкой, по венам бежала кровь. Я был абсолютно чист. Но глядя вниз на пустой мокрый двор, я не чувствовал радости.

Я начал прикидывать.

Сашка умер.

Дядя Коля умер.

Бабка начала сохнуть.

Оставались еще четверо: женщина с коляской, парень в кожанке, старик с остановки и еще один мужик, которого я видел мельком.

Я был седьмым. Самым дальним. Тем, кто смотрел через стекло.

Дождь за окном усилился, капли барабанили по карнизу. Я выключил свет и сел на подоконник. В темноте мне казалось, что я слышу, как в пустом подъезде кто-то медленно поднимается по лестнице. Не шагами, а шуршанием. Как будто кто-то волочит по ступенькам сухую тяжелую ткань.

Шшш... шшш...

Я прижался лбом к стеклу. Оно было холодным и настоящим. Пока я за этим стеклом, я в безопасности. Так я себе говорил. Но когда я ложился спать, я поймал себя на том, что стараюсь не дышать слишком глубоко, чтобы не вдохнуть этот странный запах сухой пыли, который, как мне казалось, начал пробиваться даже через закрытые окна.

Смерть дяди Коли стала точкой невозврата. Я понимал, что если буду просто сидеть на своем восьмом этаже и считать трупы, то рано или поздно этот сухой шорох раздастся уже в моей спальне. Нужно было что-то делать. Я не знал, с чего начать, поэтому решил найти тех, кто еще остался в живых.

Кристину, ту самую женщину с коляской, я выследил через два дня. Она гуляла в самом дальнем углу парка, подальше от людей. Я подошел к ней быстро, пока она не успела уйти. Она выглядела измотанной: под глазами черные круги, а руки в перчатках постоянно подергивались.

— Кристина, постой, — окликнул я её. — Я знаю про Сашку. И про дядю Колю. Ты ведь тоже это понимаешь?

Она замерла и медленно повернулась. На её шее, чуть выше воротника, я увидел знакомую серую сетку трещин. Она не стала отпираться. Она просто закрыла глаза и едва заметно кивнула.

— кожа она сохнет, Артем, — прошептала она. 

— Кожа будто превращается в бумагу. Каждую ночь я слышу шёпот прямо над ухом. Он сказал... он сказал, что ребенка не тронет. Но меня...

Её голос сорвался. Мы проговорили около часа. Я убедил её, что сидеть на месте нельзя. Мы начали искать выходы и через знакомых её вышли на женщину по имени Мария. Ей было пятьдесят шесть лет, и говорили, что она разбирается в вещах, которые медицина объяснить не может. Жила она в глухом поселке Антонишки, где на всю округу осталось всего двенадцать человек.

Мы поехали туда на моей машине в тот же вечер. Антонишки встретили нас покосившимися заборами и мертвой тишиной. Мария приняла нас в старом, но крепком доме. Она долго смотрела на Кристину, потом на мои руки, хотя у меня всё было чисто.

— Он разозлился, — сказала Мария, разливая по кружкам чай.

— Когда он там лежал, на асфальте, он видел ваши лица. Сначала ему было всё равно, он просто уходил. Но когда врачи закончили и ушли, а вы семеро остались стоять и смотреть, как его рвут собаки... Вот тогда в нем закипела обида. Вы смотрели на его позор, на его слабость. Он проклял вас. И теперь он следит за каждым.

Кристина вздрогнула и прижала руки к груди.

— Я видела его, — всхлипнула она. — Тень в углу комнаты. И шёпот... тот самый шёпот про ребенка.

Мария тяжело вздохнула и посмотрела на меня.

— Чтобы это прекратилось, призрака надо накормить. Успокоить его голодную обиду. Принесите ему то, что дают поминать, на то самое место, где он пролил кровь. Молоко и гречку. Это простая еда, еда для успокоения духа. Сделайте это, и, может быть, он отвяжется.

Мы вышли от Марии в смешанных чувствах. Появилась хоть какая-то надежда. Мы сели в машину и выехали на трассу. Кристина сидела на пассажирском сиденье и впервые за вечер чуть-чуть расслабилась.

— Думаешь, поможет? — спросила она, глядя в темное окно.

— Должно, — ответил я, крепче сжимая руль.

И в этот момент всё закончилось.

Из-за поворота на встречную полосу внезапно вылетела фура. Обычная случайность, никакой мистики, никакой магии. Просто водитель уснул за рулем или не справился с управлением на мокром асфальте. Резкий визг тормозов, удар, скрежет металла и темнота.

Я пришел в себя от холода. Голова гудела, во рту был вкус крови. Я выбрался через разбитое лобовое стекло, едва чувствуя ноги. Машина превратилась в груду лома. Я обернулся и увидел Кристину. Она лежала на траве, неестественно вывернутая. По её лицу стекала кровь, мешаясь с серой пылью, которая начала проступать на её коже еще сильнее после смерти. Она была мертва.

Я смотрел на её тело и чувствовал только тупое оцепенение.

— Черт... ладно, хер с ним, — выдохнул я, вытирая лицо рукавом.

 — Главное быстрее накормить его.

Я понимал, что список сокращается с бешеной скоростью. Сашка, Коля, Кристина... бабка уже на подходе. Остался я и тот мужик, которого я видел мельком. Я мог быть предпоследним, а мог и последним, если тот мужик уже «высох». Смерть дышала мне в затылок.

Приехала полиция, потом скорая. Я что-то отвечал, подписывал какие-то бумаги, изображал шок. В итоге я упросил дежурного офицера подвезти меня до дома, сказав, что мне нужно срочно сообщить семье о горе их. Меня высадили у моего подъезда.

Я не пошел говорить им плохую новость ну мне было все равно. Я пошёл в квартиру, взял пакет молока и пачку гречки. Вышел во двор, стараясь не смотреть на окна соседей. На улице была глубокая ночь. Я подошел к тому самому пятну на асфальте, которое уже давно стерлось для всех остальных, но для меня оно горело как маяк.

Я аккуратно поставил молоко и рассыпал гречку прямо на щербатый бетон.

— Ешь, старик, — прошептал я в пустоту. 

— Наешься уже и оставь меня в покое.

Я развернулся и ушел. Поднялся к себе на восьмой этаж, запер дверь на все замки и рухнул на кровать. Я не раздевался. Я просто закрыл глаза и провалился в тяжелый, безвкусный сон, надеясь, что завтрашнее утро не встретит меня хрустом собственной кожи.

Утро после ритуала началось на удивление бодро. Я проснулся, потянулся и первым делом проверил кожу. Всё было идеально. Никакого страха, никакой паники. Я чувствовал себя так, будто сдал сложный экзамен и теперь могу просто расслабиться. То, что Кристина погибла, а остальные медленно превращались в мусор, меня больше не трогало. Ну умерли и умерли, бывает.

Через пару дней я снова увидел ту бабку из первого подъезда. Она уже не сидела на лавке. Её выносили на носилках санитары. Она была полностью накрыта простыней, но простыня была подозрительно ровной, без выпуклости там, где должно быть лицо. Когда носилки качнулись, из-под края высыпалось немного серой трухи прямо на ступеньки. Я просто проводил их взглядом, докурил сигарету и сплюнул.

— Одной меньше, — пробормотал я.

Мне было реально всё равно. Зрительский интерес пропал, осталось только брезгливое любопытство когда уже всё это закончится.

Прошло еще несколько дней. Я возвращался из магазина с пакетом еды и увидел последнего из списка. Тот мужик, которого я видел мельком в толпе. Он выглядел паршиво. Грязный, небритый, заросший какой то щетиной, которая больше напоминала сухой мох. Он был пьян в стельку, шел шатаясь и что то бормотал себе под нос. От него разило перегаром и всё тем же запахом старой бумаги.

Я притормозил и посмотрел на него. Он выглядел как оживший мертвец, который просто забыл лечь в гроб. Лицо его было серым, безжизненным, а кожа на руках висела какими то странными складками.

Я подошел к нему почти вплотную. Мужик остановился, с трудом фокусируя на мне взгляд.

— Чего тебе... — прохрипел он, обдавая меня вонью спирта.

Я оглядел его с ног до головы. Вид у него был настолько жалкий, что у меня внутри шевельнулось только раздражение.

— Лучше бы ты дома умирал, — сказал я ему прямо в лицо. Голос мой звучал абсолютно спокойно и даже скучающе. — А то, честно, от такого просмотра блевотит просто. Ходишь тут, пыль разносишь.

Мужик замер на секунду. Его глаза на мгновение стали ясными, в них мелькнула какая то злоба, смешанная с бессилием.

— Пошел ты... — выплюнул он, едва не упав.

Он толкнул меня плечом и поплелся дальше в сторону гаражей, шаркая ногами по мокрому асфальту.

Я посмотрел ему вслед. Он был шестым. Значит, скоро в этом списке останется только одна фамилия. Моя. Но я не чувствовал угрозы. Я был уверен, что я исключение из правил. Я ведь накормил его. Я сделал всё, что сказала бабка из Антонешек.

Я вернулся домой, приготовил себе ужин и сел смотреть телевизор. Мне было спокойно. Район за окном мог хоть целиком рассыпаться в пыль, мне было плевать.

Я проснулся в отличном настроении. Приготовил себе плотный завтрак, не спеша поел и сел за ноут, листая новости. Всё было как обычно, жизнь продолжалась. Через пару часов я подошел к окну с кружкой кофе, отодвинул занавеску и замер.

Внизу, на том самом месте, валялось тело. Тот вчерашний мужик алкаш. Он был еще «свежий», видно, только под утро загнулся. Лежал нелепо, раскинув руки, прямо посередине тротуара.

— Да твою же мать! — крикнул я, не скрывая раздражения.

 — Я же просил не умирать на улице. Мне мерзко от тебя, алкашина чертова!

Я хотел уже отойти от окна, но взгляд зацепился за фигуру в тени деревьев. Там стоял он. Тот самый старик с раскаленного асфальта. Он стоял неподвижно и смотрел прямо в мое окно, на восьмой этаж. Я не испугался. Наоборот, на моем лице появилась усмешка. Я открыл створку, высунулся по пояс и показал старику большой палец вверх. Мол, всё, дед, я тебя накормил, договор выполнен, ко мне претензий быть не может.

Я закрыл окно и ушел на кухню, насвистывая какой то мотив.

— Наконец последний мертв, — сказал я вслух, наслаждаясь тишиной квартиры. — А я...

Я подошел к зеркалу и внимательно осмотрел себя.

— А я в порядке. Кожа, всё нормально.

Прошло два месяца. Зима укрыла район снегом, и история с «сухими смертями» стала забываться. Но однажды утром я проснулся от странного ощущения тяжести. Я попытался потянуться, но ноги будто одеревенели. Руки стали какими то шершавыми, а лицо невыносимо зудело, как после сильного ожога.

Я резко откинул одеяло и замер. Мои ноги больше не были похожи на человеческие. От щиколоток и выше тянулись какие то серые засохшие отростки, похожие на кору старого дерева. Я в ужасе открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сухой хриплый звук. Горло пересохло так, что каждое движение связок причиняло боль.

Я схватился за горло, чувствуя пальцами твердую, безжизненную поверхность вместо кожи.

— Почему? — через силу, захлебываясь хрипом, выдавил я. 

— Я же покормил... Меня почему? Почему со мной это происходит?

В углу комнаты из тени медленно выступил старик. Его лицо было разорвано, обнажая окровавленное мясо и челюсть, но глаза смотрели с ледяной ясностью.

— Ты ужасный человек, Артем, — раздался его голос, вибрирующий прямо у меня в голове.

 — Ты смотрел на чужую боль как на шоу. Ты кормил меня не из жалости, а из страха за свою шкуру. Ты ужасен, и за это ты будешь мертв.

Я хотел что то возразить, хотел умолять, но не успел. Старик сделал шаг вперед, и я почувствовал, как мои руки внезапно стали легкими, невесомыми. Я посмотрел на них: пальцы начали крошиться, превращаясь в мелкую серую пыль. Трещины побежали выше, к локтям, к плечам. Мое тело рассыпалось в труху, как старая газета, брошенная в костер.

*

Последнее, что я увидел, были пустые глазницы старика, который смотрел, как я исчезаю, превращаясь в кучку серого пепла на измятых простынях.