Бориска, зачерпывая воду, опасливо косился на середину реки. Там холодный быстрый приток Лены сшибался с камнем, похожим в лунном свете на голову огромного змея, который, как рассказывали, обернулся вокруг земли. Змеиная башка то ревела, то урчала, то шипела. В полном бачке плеснулась вода. Бориска вцепился в ручку, поднатужился и понял, что не поднимет такую тяжесть. Эх… Воды-то нужно много – мать вот-вот родит. А сестра Верка, зараза, побежала к артельным за помощью, да, видать, и осталась там на ночь. Не нужны ей новые брат или сестра. И мать с Бориской тоже без надобности. Верка замуж хочет – четырнадцать годков уже. Мать говорила, что в эти годы она таскала привязанной у груди старшую сестру, которую Бориска ни разу не видел. А может, видел да забыл. Он чуть оторвал бачок от земли, но не справился, обозлился и пнул железный бок, и без того мятый. Вот же радость – бабью работу

– Жри таракана, урод! Жри, кому говорю… Жанна изо всех сил сжала тонкие пальцы на шее Жирунделя, пригибая его голову к пластиковому контейнеру из-под морковки по-корейски – с тройкой дохлых, крупных рыжих тараканов на дне. В карих глазах Кислоты – верховода и заводилы небольшой компании – крепла злость. Жанна очень не любила, когда ей перечили – особенно те, кого она считала «ссыклом и никчемышами». А уж если вдобавок они были толстомясыми, как Ленька, стоящий на коленях возле серого бетонного кольца с бледно-красной надписью «ГАЗ», криво торчащего из пыльной земли окраинного пустыря, то Жанна запросто могла прийти в бешенство. – Жри, падла! Ну! Ленька отчаянно замотал головой, с губ сорвалось: «Кхы-ы, не, не». – Кислота, а ты их это… сиропом полей, – хихикнул Илья, щурясь на полуденном июньском солнце. – Клубничным. Он еще и добавки попросит! Стоящие рядом с ним Костя и Денис

Всплеск. Не звук падения тела в воду, нет. Это был звук лопнувшего терпения, звук окончательного разрыва между надеждой и реальностью. Фаррух стоял на краю обрыва, глядя на мутную гладь Искандеркуля. Горы нависали над ним, как молчаливые свидетели его агонии. Три дня. Три дня он искал своего брата, Алишера. Три дня прочесывал окрестности этого проклятого озера, словно пытаясь вытряхнуть правду из камней и кустов. Правда же, как всегда, пряталась на самом виду, насмехаясь над его усилиями. Алишер исчез во время их ежегодной, ставшей уже ритуальной, поездки на Искандеркуль. Каждый год, в конце лета, они выбирались сюда, подальше от душной пыли Душанбе, от вечной суеты и лжи, чтобы побыть наедине с собой и друг с другом. Алишер, вечный философ и искатель истины, обожал это место. Он говорил, что в тишине гор и шепоте воды можно услышать голос самой вселенной. Фаррух, прагматичный врач,

Дождь, этот бесконечный, навязчивый аккомпанемент моей жизни, словно симфония серости и уныния, вновь стучал по подоконнику. Он стекал по мутному стеклу, образуя причудливые узоры, напоминающие мне о мимолетности всего сущего, о его неизбежном разложении и возвращении в прах. Эти маслянистые разводы, играющие при свете уличных фонарей на поверхности грязных луж, казались символом моего существования – отражением искаженной реальности, в которой я обречен влачить свое жалкое существование. Запах сырой земли и гниющей листвы, проникающий сквозь щели старых рам, лишь усиливал это ощущение тлена, напоминая о бренности плоти и неотвратимости смерти. Этот район, эта окраина города, с ее грязными переулками и обшарпанными фасадами, словно специально создана для таких, как я – для тех, кто предпочитает скрываться в тени, растворяться в серой массе, оставаясь незамеченными и неопознанными.

В Блэк-Холлоу исчезают люди. Не просто пропадают — их вырывают из мира, оставляя лишь пустоту, пропитанную чем-то нечеловеческим. Первой была девочка. Её нашли... вернее, не нашли. Только школьный рюкзак брошенный посреди дороги. Пакет молока внутри был ещё тёплым. Потом — старик Гарри, ночной сторож. В будке, запертой изнутри, остался только включенный радиоприёмник, очки на столе и почти полная кружка кофе. Марк Торн не верил в городские легенды. Бывший криминальный репортер, он приехал в Блэк-Холлоу после скандального увольнения — слишком много вопросов задавал, слишком глубоко копал. Теперь он писал безобидные заметки для местной газеты и пил слишком много кофе, пытаясь забыть, как пахнет кровь в подворотне. Но эти исчезновения... они цепляли. Особенно когда пропала Лиза. Они работали вместе в газете. Она смеялась над его цинизмом, а он втайне восхищался ее упрямством. Теперь ее

1 Дед прикрыл ладонью глаза от солнца и сквозь дрожащее, тяжелое марево различил вдалеке клубы пыли, вьющиеся по дороге. Лето стояло жгучее – хоть помирай. Воздух словно налился свинцом, сделался плотным и тяжелым. Которую неделю не шел дождь, земля покрылась паутиной трещин, а деревья склонились к земле в слабой надежде укрыться от бесконечного зноя. Клубника пропадала. От такой жары не избавиться. Ее надо пережить, укрывшись в прохладе дома. А если найдет нужда выйти на улицу, то следует перебегать от одного пятна спасительной тени к другому. Иначе дурно станет, как будто на раскаленную сковороду угодил. Горячий воздух обжигал легкие. Глаза слезились. Налетела мелкая мошкара, от которой не было здесь спасенья. Клубы пыли извивались в воздухе, точно повторяя изгибы дороги. Прошло несколько секунд, из-за рыжих холмов выскочил автомобиль, подъехал к забору и затормозил, брызгая в

Яне Ждановой редко снилась еда, а отец не снился вообще. Бомбардировки, звериный гул «мессершмиттов», взломанный лед Невы. Брызги крови на мордах безразличных сфинксов. Она металась по кровати и тихонько, как сирена, выла. – Вставай, соня, – расталкивала она утром брата. Савва недовольно сопел и прятался под одеялом: – Чуть-чуть еще… – Мама завтракать зовет. Это действовало как заклинание. Стараясь опередить сестру, он бежал на кухню, где бледная, изнеможенная мать резала на крошечные порции хлеб. Папы не стало в ноябре. Бабушка пережила его на неделю. – Медленнее, медленнее, – говорила мама, поглаживая сына по отросшему ежику волос и одновременно проверяя их на предмет вшей. После Нового года мама сильно изменилась. За полтора месяца обратилась из розовощекой молодой женщины в дряхлую старуху. Но даже не это беспокоило Яну. Мама потускнела, выцвела, как старая фотокарточка, и глаза ее

Я, Фёдор, всё ещё пытаюсь осознать, что со мной произошло. Даже сейчас, сидя в больничной палате, я чувствую, как холод пробирает меня до костей. Всё началось с того дня, когда я решил переехать в новую квартиру. Мне хотелось начать всё с чистого листа, оставить позади старую жизнь, долги, разбитые отношения. Я искал что-то простое, недорогое, но уютное. И вот, в интернете наткнулся на объявление: двухкомнатная квартира в старом доме на окраине города, цена до смешного низкая. Слишком хорошее предложение, чтобы быть правдой, но я тогда не придал этому значения. Риелтор, Адам, встретил меня у подъезда. Высокий, худощавый, с бледной кожей, будто он никогда не видел солнца. На нём был чёрный деловой пиджак, идеально выглаженный, и чёрные брюки, а на лацкане пиджака поблёскивала странная брошь в форме мотылька. Её крылья были вырезаны так искусно, что казалось, будто они шевелятся, когда

Когда мне было лет 7 у меня умерла прабабушка. Ей было 99 лет. Я была её самой любимой правнучкой. Она умерла в деревне под названием Бишкурай. Вот один раз я спала на кровати где она и померла и вдруг слышу голос знакомый, зовёт моё имя и говорит как меня любит. Я от этого проснулась оглядываюсь и вижу как из краю кровати прабабушка покойная выглядывает. Я так ужаснулась и сразу визжать. Она была бледной, худой, и глаза были какими то странными. Я стала читать молитвы разные и прабабушка со странными звуками похожими на крик или хрип уползла на кровать. Больше я на этой кровати не спала.

Буду краток, я смотритель маяка. Работа, от которой можно сойти с ума, на самом деле. Конечно, никакого общения с людьми и однообразная работа. Хорошо, что я на период своей работы привёз с суши с собой ещё и огромную библиотеку тех книг, которых я когда-то купил, но никак не решался прочесть. Они и то спасение от вечной тоски. Ремарк, Эдгар Аллан По, Лавкрафт, Достоевский. Главный страх в моей работе даже не одиночество, постоянно есть загон, что вдруг заболит зуб или аппендицит какой-нибудь. Вообще могу дуба двинуть, а никто и не заметит. А вопрос, сошёл ли я с ума за время работы, ещё открыт, и вы сейчас поймёте, почему. Эта история приключилась со мной, когда ночью стоял шторм. Даже в эту погоду я провожу стандартный обход местности. Захожу, собственно, в маяк, а тут раздаётся стук в дверь. Вы бы знали, как я испугался. До суши туева хуча миль, людям тут взяться неоткуда. Но я это