У всех же бывало такое, что отражение в зеркале начинало казаться странным, если слишком долго на него смотреть? То глаза начинали казаться больше, то губы тоньше, то вообще происходил какой-то глюк, и вы просто не могли понять, кто смотрит на вас из-за стекла. У меня произошло нечто подобное. Только в разы хуже. Сразу обозначу, что я не употребляю вещества, пью только по большим праздникам, и то очень мало, психическими расстройствами не страдаю. Сижу, значит, пью чай на кухне, смотрю телевизор. А, чтобы вы понимали, у меня такая планировка в квартире, что стол стоит напротив двери в коридор, где стоит шкаф-купе с зеркалом во весь рост. Так вот, сижу, отлёбываю чаёк, смотрю зомбоящик, и взгляд как-то сам собой перешёл к зеркалу. А там в отражении я с улыбкой до ушей. Глаза огромные, красные. Этот встаёт, подходит к стеклу, и смотрит так, будто, если бы не стекло, он бы прямо на месте

Крипипаста: «Мальчик из 47-го шкафа» В нашей школе всегда было странное правило: никогда не открывать шкаф №47 в раздевалке на первом этаже. Никто не помнил, кто это правило придумал. Просто все знали — нельзя. Даже уборщицы обходили его стороной. Я узнал об этом в девятом классе. Однажды после физры я задержался, потому что искал свой пропавший кроссовок. Все уже ушли. В раздевалке было тихо, только лампы дневного света тихо гудели. И вот тогда я увидел его. Он стоял ровно посередине комнаты и смотрел прямо на меня. Обычный на вид парень, светлая рубашка, чёрные штаны. Только улыбка... Она была слишком широкой. Словно ему отрезали уголки рта и потом грубо зашили. — Ты что-то потерял? — спросил он мягко. Голос был нормальный. Слишком нормальный. Я пробормотал что-то про кроссовок и быстро отвернулся к своему шкафчику. Когда через пару секунд оглянулся — его уже не было. На следующий

Помню, как в детстве я подолгу не могла уснуть. Стоило закрыть глаза, как в углах комнаты, прямо в темноте, мне начинали мерещиться лица. Искаженные, уродливые, они просто смотрели на меня. Мама говорила, что это развитое воображение, но я молилась до тех пор, пока пальцы не начинали болеть. Я верила, что если искренне просить Бога, то зло отступит. С возрастом это прошло. Точнее, я думала, что прошло. Получить гонорар за первые крупные съемки в модельном агентстве и сразу вложить их в недвижимость, подруги крутили пальцем у виска, но мне хотелось иметь свой угол. Пусть даже такой. Настоящее уединение. — Ну что, Аннамария, подписываем? — Кристина толкнула меня локтем в бок, оторвав от созерцания старых бумаг. — Будем тут тусить все лето. Место отпад, хоть и глуховато. Мужчина продавец, бледный, постоянно вытирающий пот со лба мятым платком, нервно постукивал дешевенькой пластиковой

Внутри салона пахло остывшим кофе, старым освежителем с ароматом ванили и сухой обивкой сидений. За окном проплывали размытые желтые пятна редких пригородных фонарей, а колеса монотонно шуршали по мокрому асфальту, отсчитывая километр за километром. На экране смартфона, закрепленного в дефлекторе, в очередной раз вспыхнуло рабочее уведомление от Яндекса, сменившись картой маршрута. Я мельком глянул на список контактов в телефоне, пока ждал загрузки, потому что там были только номера диспетчеров, автомехаников и бесконечные имена клиентов, которых я даже не помнил. Ни одного пропущенного от друзей, ни одного сообщения, на которое нужно было бы ответить. Я заблокировал экран, чувствуя, как салон БМВ привычно отгораживает меня от всего остального мира. Эта бордовая машина, покрытая мелкими сколами от гравия, давно стала моим единственным убежищем. Я заезжал на автомойку чаще, чем готовил

Дневник археолога Фридриха Шрёдера Найден и изъят в 1972 году в его доме в Гейдельберге. I В октябре 1938 года меня пригласили в совместную германо-итальянскую археологическую экспедицию. Я счел это честью. Раскопки велись на окраине Рима, возле развалин, которые даже древние римляне почитали старыми. Первые дни не сулили ничего необычного. Черепки амфор, обломки мрамора, кусок мозаики с выщербленным лицом какого-то полубога. А потом лопаты рабочих ударили о камень, который не должен был там находиться. Колонна. Обычная римская колонна, если не считать одного: её поверхность не была гладкой. Под слоем вековой пыли проступал рельеф. Человеческая фигура. Не высеченная,а словно кто-то поместил живое тело внутрь мрамора, и камень затвердел, облегая каждый изгиб. Витторио, мой итальянский коллега, заметил, что римляне порой украшали колонны статуями. Я ничего не ответил. Я смотрел на лицо.

Придя домой, она кинула на кровать рюкзак, переоделась в домашние шорты с футболкой, и, обессилев, рухнула в постель. Ей нужно было прийти в себя. В школе опять этот надоедливый учитель по физике поставил ей тройку, тот парень снова дёргал за косу, а девчонки смеялись над ней за её же спиной. Слёзы невольно потекли из глаз. Сейчас придут родители, опять накричат за тройку. «Как же так, дочь, ты не могла заучить формулы?!»… Не могла. Она уже ничего не может. Ей хочется просто лежать на кровати и смотреть в потолок, ожидая, когда этот кошмар наконец закончится. Бабушка написала, что ждёт в гости. Прислала фотографию пирожков, наверняка её любимых, с повидлом. Вернее, она их любила раньше. Теперь они для неё были всё той же ватой, что и любая другая еда. Нежное тесто стало похожим на мякоть баклажана, а повидло… Оно стало кислым, что ли? Или просто слишком несъедобным. Когда-то бабушка

Ветер на углу торгового центра был по настоящему паршивый. Он не просто дул, а буквально вгрызался под куртку и заставлял кожу на лице неметь за считанные секунды. Я стоял, глубоко спрятав руки в карманы, и смотрел на огромную пустую парковку. В свете редких фонарей асфальт казался каким то маслянистым и грязным, словно его покрыли тонким слоем отработанного масла. В голове крутилась только одна единственная мысль о том, чтобы поскорее дойти до дома, скинуть тяжелые ботинки и просто вырубиться под теплым одеялом. Но у Влада всегда были свои специфические планы на наши общие вечера. Он замер прямо перед Алиной, почти полностью перегородив ей узкий тротуар, и в тусклом желтом свете фонаря его лицо выглядело слишком уж оживленным для полуночи. — Да ладно вам, какой еще нафиг дом? Пятница вечер, а вы двое ведете себя как глубокие старики на пенсии. Посмотрите на эту вывеску, она еще вовсю

Моя жизнь закончилась не сегодня, когда я стою здесь с окровавленным свертком в руках. Она закончилась в обычный серый вторник, ровно в семнадцать часов сорок две минуты. Я помню это время на циферблате своих старых механических часов, стекло которых запотело от мелкой осенней измороси. Я стоял на противоположной стороне улицы и ждал, когда мои дети, Дима и Вера, перейдут дорогу. Они возвращались из школы искусств. Диме было тринадцать, он гордо нес тубус с чертежами, а двенадцатилетняя Вера постоянно прыгала вокруг него и пыталась отобрать его дурацкую кепку с загнутым козырьком. Я видел их улыбки сквозь пелену дождя. Сзади к ним подходила моя жена, Лена. Она задержалась у витрины буквально на секунду, и эта секунда, возможно, спасла ей жизнь, но прокляла на вечные мучения. Я видел, как Вера поправила свой красный шарф, потому что дул порывистый и очень холодный ветер. Они послушно

Пятеро незнакомых друг другу людей просыпаются в неизвестной, захудалой комнате. Чтобы выбраться, нужно пожертвовать чем-то дорогим. Например, своей частью тела... Молодая девушка лет двадцати, привязанная к стулу, приоткрывает глаза. Судя по её животу, она на пятом или шестом месяце беременности. Полусонным взглядом она рассматривает заброшенную, пустую комнату. Девушка обнаруживает, что повязка на руках завязана несильно, и с лёгкостью освобождается. В первую очередь она бежит к выходу, но металлическая дверь заперта. - Ау, кто здесь? Выпустите меня! Это не смешно! Она обнаруживает в центре помещения ламповый телевизор, стоящий на деревянном столе. Девушка подбегает к телевизору, нажимает кнопку включения. На экране появляется чья-то любительская чёрно-белая съёмка, на которой запечатлён клоун-марионетка. Звучит патефонная композиция "Dan Quinn - At A Georgia Camp Meeting".

ГЛАВА 1 «Когда тебя зовут не по имени» Даниил проснулся от того, что кто‑то долбил в дверь так, будто хотел выбить из неё душу. Он не любил, когда его будили. Он вообще мало что любил, но особенно — когда его дёргали среди ночи ради очередной «духовной проблемы». — Если это опять какой‑нибудь батюшка с «у нас тут свечка сама погасла», я клянусь, я уйду в таксисты, — пробормотал он, нащупывая штаны. Дверь снова содрогнулась. — Да иду я, блядь, — сказал он уже вслух. На пороге стоял мужик в рясе. Лицо белое, как мука, глаза — как у кролика, которого только что поставили перед волком. — Вы… вы Даниил? — спросил он, дрожа. — Нет, я Дед Мороз. Только без подарков. Чего надо. Священник сглотнул. — У нас… в деревне… в алтаре… что‑то шепчет. Даниил закатил глаза так, что чуть не увидел собственный мозг. — Конечно. А ещё, наверное, икона моргает, и кот у вас заговорил голосом покойной бабушки.