Баба Тоня на скамейке у подъезда замечает меня издалека и вся подбирается, скручиваясь как пружина, чтобы выстрелить подготовленной новостью:

— Лизка твоя на кладбище убежала!

Смотрит выжидательно, готовая жадно впитать мою реакцию. Мутные зрачки будто камеры наблюдения, от которых ничего не укроется.

— Да, — киваю. — Я в курсе.

Прохожу мимо, выстукивая каблуками по тротуару и сохраняя невозмутимое выражение лица. Ушей касается хриплый разочарованный вздох, слюнявое старческое причмокивание. Когда за спиной закрывается подъездная дверь, я почти бесшумно выплевываю:

— Да твою ж мать!

Неловко перехватив пакеты с продуктами левой рукой, запускаю правую в карман, чтобы выудить телефон. Трубка транслирует долгие равнодушные гудки, пока я шаркаю к лифту, вдыхая влажную затхлость. По горлу, будто проглоченная горькая микстура, расползается дурное предчувствие.

Добравшись до квартиры, составляю пакеты у обувной полки и набираю сообщение: “Чего ты там опять удумала?”. Долгую минуту выжидаю, пока одна галочка доставки сменится двумя галочками прочтения, но ничего не происходит. Тогда, скинув туфли, крадусь на кухню, чтобы выглянуть из-за занавески наружу. Баба Тоня так и горбится на скамейке в привычной своей куртке с торчащими из рукавов синтепоновыми внутренностями, совсем не страдая при этом от августовской жары.

Дальше, за бабой Тоней, за переполненными мусорными баками, за серыми трехэтажками с неряшливыми детскими площадками, клонится к закату солнце, разжижаясь у горизонта вязким оранжевым заревом. Если прищуриться, можно различить на горизонте очертания крестов и оградок того самого кладбища. Баба Тоня далеко не такая подслеповатая, как всем жалуется, раз уж смогла разглядеть, что Лизка смылась именно туда.

Недолго пожевав губу, я уползаю в спальню, чтобы сменить юбку и блузку на спортивный костюм. Кажется, можно забыть о планах провести вечер пятницы у телевизора с парой банок пива и пачкой соленого арахиса.

Спускаясь, успеваю придумать сразу несколько легенд для дотошной соседки, но той уже и след простыл — видимо, начались вечерние сериалы. Выдохнув с облегчением, я ускоряю шаг по направлению к злосчастному кладбищу.

Дорога занимает едва ли больше двадцати минут, но за это время солнце успевает скрыться окончательно, и небо затягивает чернеющей синевой. Проступают блеклые звезды, любопытно наклоняется скобка полумесяца.

Лиза не берет трубку.

Душу подъедает черная плесень тревоги, и я раз за разом проверяю телефон, будто могла пропустить уведомление или звонок. На кладбище пахнет мхом, хвоей и чем-то забродившим. Ветер свистит меж оград, перебирая лепестки искусственных цветов, высятся гранитные монументы, похожие на торчащие из земли сточенные зубы. С каждым шагом все больше рискуя скатиться в панику, я снова набираю Лизкин номер, чтобы снова услышать только долгие гудки.

Шатаясь меж надгробий без определенного маршрута, я вытягиваю шею, силясь не проморгать малейшее движение. Так и тянет орать имя дочери, но приходится сдерживаться. Сама не понимаю, почему — то ли из-за того, что на кладбище нужно вести себя тихо, то ли потому что может услышать кто-то из знакомых, оказавшихся поблизости, и тогда поднимется новая волна обсуждений, какая я хреновая мать.

Когда сумерки сгущаются настолько, что приходится включить на телефоне фонарик, вдалеке мелькает хрупкая девичья фигурка с русыми волосами, забранными в хвост на затылке. Знакомая желтая футболка, длинные джинсовые шорты.

Едва не воспарив над землей от нахлынувшего облегчения, я кричу тем грозным шепотом, какой осваиваешь как только становишься матерью:

— Лизка! А ну стоять!

Фигурка застывает, в зыбком свете фонарика отблескивают испуганно распахнутые глазищи. Сообразив, что это я, а не какой-нибудь вампир или зомби, глаза распахиваются от ужаса еще сильнее. По дернувшимся коленкам становится понятно, что Лиза мечется между выбором сдаться или убежать, и я прибавляю шаг, продолжая шептать на ходу:

— Тебя баб Тоня видела, ты в курсе? Знаешь, сколько сейчас будет сплетен? Ты могла предупредить меня, отпроситься, а? Или без свидетелей это все, на крайняк?

— Ты бы не отпустила, — другим, виноватым шепотом оправдывается Лиза. — Я думала, быстро получится, типа туда и обратно, а найти не могу!

Замерев друг напротив друга, мы молчим, тяжело дыша: она — от страха, я — от волнения.

— А чего ты так перепугалась-то, как будто я тебя бью? — спрашиваю, когда дыхание восстанавливается.

— Шесть пропущенных и сообщение, — Лиза машет телефоном. — Тут и побить не грех.

— А что тогда не ответила?

— Говорю же, думала, быстро все успею, а тут тебе либо врать бы пришлось, либо правду — непонятно, что хуже.

— Такой смышленный ребенок, а творит такую дичь, — хмыкаю, окончательно оправившись от беспокойства. — Не страшно по кладбищу в темноте?

— Я же пришла, когда светло было. Не знала, что так долго пробуду. А темнело медленно, я как-то не особо и заметила.

— Что ты тут найти-то не можешь?

Отводит взгляд:

— Артема Казачихина.

— Это еще зачем?

— Не скажу, ты смеяться будешь.

Закатываю глаза. Поздний вечер собирается вокруг плотными потемками, только свет фонарика захватывает нас в кокон, похожий на мыльный пузырь. Чудится, стоит всего лишь вздохнуть, чтобы он лопнул, оставив только тьму.

— Он в старой части, вообще в другой стороне, — машу рукой, указывая направление. — Сейчас, короче, мигом туда, а потом домой. И если еще раз что-то такое выкинешь, отдам тебя баб Тоне.

— Да нафиг я ей нужна, — расцветает Лиза.

До могилы Артема Казачихина мы добираемся меньше чем за пятнадцать минут. Эта дорога прочно отпечаталась в памяти — раньше каждый считал своим долгом поглазеть на местную знаменитость, а потому я ходила то с одной подругой, то с другой, хотя в темное время суток, конечно, никто до такого не додумывался.

У Артема простой гранитный памятник прямоугольной формы. На выцветшей фотографии худощавый парень с короткой стрижкой и светлыми глазами — сейчас уже не вспомнить, голубые они были или зеленые. Выдавленные даты жизни равнодушно информируют, что Артем не дожил до семнадцатилетия три с половиной месяца.

Меж ребер проползает липкий холодок. Сейчас все уже свыклись с этой историей, но в свое время она повергла весь город в шок, и теперь отголоски того шока поднимаются и колышутся внутри как водоросли на дне реки.

Посмотрев на меня с тревожным выжиданием, будто вот-вот начну издевательски хохотать, Лизка подается вперед и тихо произносит:

— Артем Казачихин. Артем Казачихин. Артем Казачихин.

А потом быстро, не давая мне отреагировать, выдает делано беззаботным тоном:

— Ну все, пошли.

— В смысле? — удивляюсь. — Это все, что ли? Это для чего вообще было?

Тянет меня за рукав, уводя прочь:

— Ну пошли уже.

Когда Артем остается позади, я раздраженно бубню:

— То есть вот за всю эту нервотрепку я даже не заслужила узнать, ради чего оно все было? Ты знаешь, что так не делается? В следующий раз я даже не…

— Ну ладно, ладно, — перебивает Лиза. — Если на могиле убийцы и самоубийцы трижды произнести его имя, он придет к тебе во сне, чтобы рассказать, когда и от чего ты умрешь.

Она идет впереди, и лица не видно, но по пунцовым ушам я догадываюсь, что Лизка покраснела от стыда.

— Ты серьезно, блин? — выдыхаю, попутно осознавая, что именно такой реакции она и боится. — Еще раз, блин, и он тебе во сне расскажет, что умрешь ты от моих рук! Я тебя родила, как говорится, я тебя и это самое! Кто тебе эту чушь рассказал?

— Коля Шепелявый, — не переставая пунцоветь, бурчит Лиза.

— Кличка как у уголовника, в каком он классе?

Оборачивается, чтобы бросить удивленный взгляд:

— Ни в каком. Он у нас алгебру ведет.

— А, этот, — вздыхаю. — Никогда мне не нравился. У нас алгебру вела Простокваша.

— Она на пенсию ушла в позапрошлом году.

Несколько минут мы молчим, и тишину нарушают только шелест травы под подошвами да посвистывание ветра. В свет фонарика то и дело попадают фотографии на надгробиях — угрюмые лица, в основном старческие, безучастно глядят перед собой, совсем нас не замечая.

— Занимаешься всякой фигней, — бормочу не столько из раздражения, сколько из желания отпугнуть зыбкую кладбищенскую тишину. — Тебе целых четырнадцать лет, взрослая уже баба, а ведешь себя как детсадовская какая-то. Я в твои годы…

— Была беременна мной. Я тоже так могу, конечно, но ты вряд ли обрадуешься.

Открываю рот для язвительного ответа, но тут в луче света мелькает знакомое лицо, и я замираю:

— Смотри!

Удивленно застыв, Лиза глядит, куда показываю. На памятнике из черного мрамора высечена девочка-подросток с короткими вьющимися волосами и пышными бантами, как у выпускницы. Дат не видно из-за наваленных в кучу пыльных цветов, но все знают, что она умерла в один день с Артемом Казачихиным.

— Елена Гуртовая, — читает Лизка и поворачивается ко мне. — Та самая?

— Да, — тяну. — Я думала, мы идем другой дорогой.

Застыв в неясном оцепенении, мы рассматриваем надгробие. Черты лица изображены скудными штрихами, и трудно сказать, правда получилось похоже, или воображение сверяется с памятью и дорисовывает силуэты до идеала.

— Ты училась с ними в одном классе? — спрашивает Лиза.

— Нет, они из параллельного. Но город маленький, сама понимаешь — все друг друга знают, так что… — задумываюсь, вспоминая. — Они встречались где-то с седьмого, все думали, что поженятся сразу после школы. А в десятом вот это и случилось, тебе тогда всего два годика было.

Захваченная любопытством, Лизка выговаривает почти с восторгом:

— Казачихин правда зарубил ее топором?

Хмурюсь. Раньше она расспрашивала не один раз, но я всегда избегала подробностей, чтобы не засорять ребенку голову мраком — лучше уж слухи и догадки, чем суровая реальность. Но теперь, в темноте посреди кладбища, как будто наступил самый подходящий момент, чтобы посвятить в давнюю легенду.

— Никаким не топором, — говорю. — Обычным ножиком, кухонным. Говорят, Лена Артема разлюбила, предложила расстаться, вот его и переклинило. Ей нож в грудь, а сам повесился в сарае. Все долго офигевали, конечно. У нее родители из дома после похорон несколько месяцев не выходили, не хотели никого видеть. А у него мать вообще с ума сошла вроде как.

— Говорят, сама виновата, — кивает Лиза.

— В смысле?

— Ну, Шепелявый рассказал, она Артема из детдома взяла. А от этих детдомовских никогда не знаешь, чего ожидать. Многие психические эти штуки по наследству же передаются, а здесь неизвестно, что там за родители.

Морщусь:

— Звучит как-то грубо.

— Всего лишь научные факты, — задирает подбородок.

— Говорю же, такая смышленая, — показываю рукой вокруг, — а страдаешь такой фигней.

***

Утром я сажусь в постели резко, с судорожным вздохом, и долго не двигаюсь, разглядывая, как рассветные сумерки затапливают спальню. В голове холодный вязкий кисель, мысли вяло ворочаются в нем, как головастики в грязи. Что-то разбудило, но что — непонятно. Наверное, сон, мгновенно растворившийся при пробуждении. Ни кусочка не осталось, чтобы вспомнить, о чем он был, ни единой зацепочки.

Закрываю лицо ладонями. Вчерашние похождения среди могил сейчас кажутся совсем уж бредовыми — надо же было до такого докатиться. Не зря на меня соседи косятся, какая еще мать додумается гулять с ребенком по кладбищу.

А впрочем, фиг с ними. Главное, что самой Лизке нормально.

Поднимаю голову. Солнечный свет успел налиться силой и заполнил коридор. В приоткрытую дверь видно две тонкие длинные тени на линолеуме перед ванной — чьи-то ноги.

— Лиз, ты чего так рано? — спрашиваю почему-то вполголоса.

Тень сбегает из обзора под шлепанье босых ног. Откинув одеяло, я сползаю с кровати и двигаюсь к двери.

— Лиз? — повторяю совсем шепотом.

Выветрившийся из головы сон отдается внутри зловонным дуновением, как если бы мимо проехал мусоровоз. Поправив на плече ночнушку, я осторожно выглядываю в коридор.

Дверь в Лизкину комнату плотно закрыта. Странно, что я не услышала скрипа.

— Лунатишь ты, что ли? — бормочу под нос, двигаясь по коридору так, будто в любой момент пол может провалиться.

Дверь в комнату отворяется под привычный скулеж несмазанных петель. Внутри полумрак — шторы плотно задернуты, только в маленькую щель проникает утренний луч. Лиза посапывает в кровати и явно не выглядит как человек, только что бегавший по коридору.

Медленно ступаю вперед. Ноздрей касается зыбкий шлейф незнакомого парфюма: что-то цветочно-сладкое, с кислой цитрусовой ноткой. Наверное, Лизка опять одолжила у одноклассницы новый трендовый аромат.

— Спишь? — шепчу, прекрасно уже понимая, что не дождусь ответа.

Замерев над кроватью, я рассматриваю в полутьме растрепанные волосы, подрагивающие ресницы на опущенных веках, закатавшиеся рукава ночнушки, приоткрытые губы с поблескивающей в уголках вязкой слюной. Оборачиваюсь на выход: квартира безмолвна, если не считать шум воды в трубах ванной и привычный гундеж холодильника из кухни.

Это было слишком реалистично, чтобы решить, что показалось.

— Спроси у нее, — неожиданно внятно раздается совсем рядом.

Подпрыгиваю, с испугом глядя на Лизку — та по-прежнему лежит в кровати, только теперь глаза широко распахнуты и пустой незрячий взгляд упирается в потолок.

— Спроси у нее, — повторяет также четко, почти по слогам.

— Что спросить? — выговариваю сипло, как будто потеряла голос. — У кого?

Лизкин взгляд возвращает осмысленность, и она садится в кровати, рассматривая меня с удивлением.

— Ты что? — спрашивает. — Суббота же!

Все еще погруженная в недоумение, я тупо соглашаюсь:

— Суббота.

— Ну! Зачем будить?

Трет глаза кулаками, зевая до хруста в скулах. Ощущаю, как в коленях тает лед, и опускаюсь на стул, боясь отвести от Лизы взгляд. Происходящее похоже на булыжник, ударивший по неподвижной озерной глади — громкий всплеск и снова тишина.

— Ты во сне разговаривала, — говорю.

Косится с недоверием:

— И что говорила?

— “Спроси у нее”.

— У кого?

Прикусываю губу. Давным-давно отец рассказывал, что в детстве у меня случались приступы лунатизма, а мама тогда добавила, что и сама страдала подобным. Наследственность — это приятно только в том случае, если речь идет о дорогом имуществе.

— Что снилось-то? — спрашиваю, устало ссутулившись. — Показал тебе твой Казачихин, как умрешь?

Лизка молчит пару минут, растерянно уставившись в стену и вспоминая, а потом делится:

— Снилось, будто Простокваша вернулась с пенсии и стала директрисой, заставила всех ходить в форме этой дурацкой, а потом вообще выяснилось, что она на самом деле прилетела с другой планеты, чтобы мучить детей.

Невольно усмехаюсь:

— Это многое бы объяснило.

***

Когда я мажу творожным сыром бутерброды на завтрак, а Лиза разливает по чашкам чай, в дверь звонят. Подскочив, мы глядим друг на друга и одновременно спрашиваем:

— Ждешь кого-то?

Звонок нетерпеливо повторяется. Вручив Лизке нож и недомазанный кусок хлеба, я двигаюсь в прихожую. В глазок видно бабу Тоню в замызганном халате — под тусклым светом подъездной лампочки соседка кажется совсем уж сморщенной и сухонькой.

— Как же ты заколебала, — бурчу под нос, открывая.

— Добегались вы по кладбищу, — тут же выдает она вместо приветствия.

Глупо моргаю:

— В смысле?

— Вот! — кивает под ноги.

Там, прямо у порога, валяется ошметок черной траурной ленты с тисненым золотистым обрывком “любим,”. Долго рассматриваю его с совершенно пустой головой, пока баба Тоня не вырывает меня из прострации:

— Пошла мусор выносить, ничего не было, а возвращаюсь — лежит. Плохой знак. Ой, плохой.

Пока расставляю про себя, что лента могла прицепиться к обуви или одежде во время кладбищенских прогулок, а соседская бабка просто не сразу заметила, она продолжает:

— Нельзя по кладбищу просто так, без повода. Вот к вам кто-то и прицепился.

— Кто прицепился? — спрашиваю, совершенно не желая услышать ответ.

— Гость, кто! Видишь, пожаловал к порогу, — кивает на ленту. — С той стороны гости такие, знаешь, что не отцепятся.

Совладав наконец с накатившей растерянностью, я выпрямляюсь и выдавливаю улыбку:

— Ну вас, баб Тонь. Ужастики какие-то выдумываете, не бывает так. Хорошего дня.

И, не дожидаясь возражений, аккуратно прикрываю дверь. С той стороны слышно ворчание и шарканье тапочек по бетонному полу. Убедившись, что соседка свалила и не планирует настаивать на продолжении кладбищенских разговоров, я возвращаюсь в кухню.

Лиза сутулится за столом, держа перед глазами испачканный сыром нож так, чтобы видеть в потертой стали свое мутное отражение.

— Я ж говорила: не надо, чтобы баб Тоня знала, — цокаю. — Ну, про кладбище. Она теперь придумывает какие-то бредни.

Лиза молчит, не двигаясь. Поза напряженная и какая-то болезненная, точно поясницу свело судорогой. Пальцы сжимают пластиковую ручку до побелевших костяшек, дыхание частое и неровное.

Хмурюсь:

— Ты что?

Она отвечает с запинкой, будто с трудом вынимая слова из горла:

— Там не я.

Помедлив, наклоняюсь, чтобы тоже заглянуть в нож. Отражение расплывчатое, нечеткое, лишенное деталей. Получается различить только наши побледневшие лбы и темные окружности глаз.

— Если не ты, то кто?

Молчит. Выждав долгую минуту, я аккуратно беру ее за пальцы и отнимаю нож. Желудок сковывает хрустким инеем плохих предчувствий, перед взглядом проносится обрывок черной ленты, в ушах отдается эхом голос соседки-кликуши.

Лиза неожиданно встряхивает головой, как если бы пыталась отогнать осу, и смотрит на меня:

— А какие бредни придумывает?

Облегчение заполняет нутро, но тут же смывается раскаленным раздражением. Бросив нож на стол, я цежу сквозь зубы:

— Что у тебя вообще за идеи такие дурацкие вечно? То на полу спать решишь, то веганство какое-то, то на кладбище! Хватит с меня, поняла? — распаляюсь еще больше, заметив, что Лиза едва сдерживает улыбку, потому что поняла, что сейчас я произнесу свою любимую фразу: — С этого дня мы будем нормальными!

***

Суббота возвращается в свою субботнюю колею — Лизка убегает к подружке, а я выполняю мимолетную уборку и с чувством выполненного долга вытягиваю ноги на диване. Телевизор транслирует сериалы, выдыхающееся лето плещет сквозь тюль полуденной синевой. Силясь расслабиться и сосредоточиться на экране, я раз за разом повожу плечами, будто спину лизнул холодный ветерок. Странное ощущение непоправимости выбивает из равновесия — почти как в детстве, когда натворил делов и знаешь, что наказания не избежать.

Нахмурившись, жму кнопку на пульте, чтобы выключить звук, и прислушиваюсь к себе. Источник тревог нащупывается быстро и безошибочно: конечно, это все дурацкая прогулка по кладбищу — вроде и понятно, что ничего серьезного, но осадок горчит. Словно и правда подцепилось там что-то такое, от чего не отмыться. Не надо было, нормальные люди так не делают. Пора уже браться за Лизкино воспитание всерьез, а то дальше это вообще неизвестно куда приведет.

Точно услышав мои мысли, телефон на подлокотнике оживает и тренькает, высвечивая ее имя. Новое сообщение: “Спроси у нее”. И тут же, не давая опомниться: “Если спросить, она расскажет”. Долго пялюсь в дисплей, прикидывая, перезвонить сейчас или подождать, когда вернется домой. Это похоже одновременно на какую-то чертовщину и на дурацкий розыгрыш. И уж лучше пусть будет второе.

Лиза является к семи вечера, как и обещала, и я молча тычу ей в лицо телефоном с открытыми сообщениями, вопросительно подняв бровь.

— Я не писала, — хлопает ресницами.

— А кто писал? — спрашиваю.

— Не знаю, я телефон вообще из кармана не вытаскивала, только в кино один раз, чтобы звук отключить, — Лизка недолго молчит, а потом тянет упавшим голосом: — Танька сказала, я сегодня странная, а я ничего такого не заметила…

Не удерживаюсь:

— Еще страннее, чем обычно, что ли?

Весь вечер таскаюсь за Лизой хвостом, высматривая что-нибудь необычное. Мозг неторопливо пережевывает ее же вчерашние слова про наследственность психических заболеваний. Если подумать, с моей стороны психов точно не было, а вот Лизкин отец под большим вопросом — я виделась с ним всего однажды, во времена буйной школьной молодости, на какой-то совершенно чудовищной пьянке. Говорят, он приехал из другого города и больше у нас не бывал. Собственно, после того случая Лиза и появилась на свет, а мне пришлось придумывать отчество — имя у заезжего гостя я если и спрашивала, то напрочь забыла.

И тут уже, на самом деле, трудно понять, какой исход окажется менее предпочтительным: призраки с кладбища или шизофрения.

— Если думаешь, что делаешь это незаметно, то ошибаешься, — бурчит она, когда третий раз захожу в комнату, чтобы якобы проверить пыль на полках.

— Я стараюсь быть хорошей матерью, — огрызаюсь. — С тобой что-то не то, и надо понять, что именно.

— Ты и без этого хорошая мать. И станешь вообще отличной, если дашь мне уже нормально отдохнуть.

— Мне вот что-то никакого нормального отдыха никто не дал, весь день как на иголках, — говорю, двигаясь на выход. — Так что имею право и тебе нервы попортить. Нормальный аргумент, да?

Не дождавшись ответной колкости, я останавливаюсь в дверном проеме и оборачиваюсь. Лизка сидит в постели с телефоном в руках, глядя куда-то сквозь меня, и глаза у нее, обычно карие, теперь совершенно неиллюзорно голубые. Выражение лица бесстрастное, плечи обмякли, губы чуть заметно шевелятся.

Сердце надувается как шар и лопается, забрызгивая все нутро грязной ледяной жижей. Бросаюсь к кровати — не представляя при этом, что хочу сделать, — но тут Лиза вздрагивает и отшатывается. Веки опускаются и поднимаются, в одну секунду возвращая радужке привычный цвет.

— Ты что? — вскрикивает, глядя удивленно. — Что бросаешься-то?

Отступаю, тяжело дыша. В горле разросся ком, по вискам стучат крохотные молотки. Осознание, похожее на пыльный мешок, накрывает с головой быстро и неумолимо.

Все-таки не шизофрения.

***

Баба Тоня открывает после первого же звонка, как будто все свободное время только и делает, что караулит под дверью в ожидании гостей. Лицо удивленно вытягивается:

— Чего случилось?

Раньше мне не приходилось подниматься к ней, поэтому трудно сдержать любопытство: за спиной соседки видно прихожую с древними обоями в ромбик, под ногами резиновый коврик и две пары тапочек. Пахнет выпечкой и бальзамом “звездочка”. Сама баба Тоня, одетая в замызганный халат, старается занять старым тщедушным телом весь дверной проем и держится за ручку так, словно вот-вот захлопнет перед моим носом. Помнит, видимо, как я отбрила ее с утра.

Улыбаюсь самой слащавой улыбкой, на которую только способна:

— Да ничего не случилось, баб Тонь, просто вот поговорить хочу.

Дальше мы долгую минуту стоим в молчании: я — ожидая приглашения войти, она — ожидая, видимо, когда начну это свое “поговорить”.

— Вы меня утром заинтересовали прям, — вздыхаю, сообразив наконец, что придется расспрашивать на лестничной клетке.

— Чем?

— Ну суевериями этими кладбищенскими. Так необычно, если подумать — правда же?

Не сообразив до конца, пришла я все-таки грызться или общаться по-хорошему, баба Тоня на всякий случай идет в наступление:

— А нефиг по кладбищу шататься без дела!

— Так мы с делом шатались. Лизка там щенка своего похоронила, знаете, лет шесть назад — малая совсем была, не знала еще, что животных нельзя вместе с людьми, а у меня не спросила. Вот и ходит теперь навестить время от времени, что уж тут поделать.

Моя тщательно сложенная легенда мгновенно разбивается о самое закономерное замечание:

— Что-то не припомню, чтобы у вас щенки когда-то были.

Да, уж от бабы Тони подобное точно бы не скрылось. Снова вздыхаю. Дальше приходится импровизировать:

— Так он недолго был совсем. Лизка подобрала больного в каких-то кустах, он помаялся пару дней, да и сдох.

Баба Тоня глядит задумчиво — ищет другие несостыковки.

— В общем, не суть, — тороплюсь. — Я вот что спросить-то хотела: вы сказали, мол, гость к нам прицепился, а что это за гость такой?

— Откуда ж мне знать? Я вообще не в курсе, где вы там шарились и чем занимались.

— А чем надо заниматься на кладбище, чтобы гость прицепился?

Подозрительно нахмурившись, она отступает на шаг, чтобы прикрыть дверь и оставить только щель, как будто испугалась, что чем-нибудь заражу.

— Спроси лучше, чем там не надо заниматься! — шипит в эту щель. — Сама как малая, честное слово! Брать ничего не надо, на могилы наступать не надо, фотографии с памятников снимать не надо! Поняла? Звать мертвых по имени не надо, свое имя на памятнике писать не надо, а еще…

Перебиваю с упавшим сердцем:

— И что будет, если позвать мертвого по имени?

— Явится он, что еще-то? А если явился, значит, хочет чего-то, и вот пока не дашь это — не отцепится!

— А как узнать, что хочет?

— У него и спроси! Обратись по имени, как и позвала — все скажет!

Бросив на прощание ядовитый взгляд, она шумно захлопывает дверь, и я остаюсь в растерянном одиночестве.

***

Лиза выслушивает молча, с каждой секундой бледнея все больше. Я расхаживаю по кухне взад-вперед, а она горбится за столом над чашкой с остывшим чаем. По ту сторону окна сгущается звездная безоблачная ночь, и фонари заливают ровным холодным светом тротуары.

— Что может понадобиться от меня Артему Казачихину такого, из-за чего он не может отцепиться? — спрашивает Лизка негромко.

— Вряд ли ему нужно чего-то именно от тебя. Просто ты первая, кто додумался звать его на могиле, вот и пользуется тем, что есть.

— Все равно не понимаю. Он умер кучу лет назад, что ему сейчас может понадобиться от живых?

— Мне вообще не верится, что мы это обсуждаем всерьез! — бубню, нервно грызя ноготь. — Сколько ты всякой ерунды выкидывала, но такое! Это уже за рамками моего понимания.

Отодвинув чашку, Лиза складывает руки на столе и медленно, тщательно расставляя слова по порядку, говорит:

— Может, мы вообще зря психуем. Из-за чего столько волнения, если подумать? Я лунатила с утра, потом случайно отправила тебе сообщения, потом тебе показалось, что у меня глаза другого цвета стали. Как-то маловато для того, чтобы поверить в призраков, по-моему.

— Мне точно не показалось, — возражаю, но без особой уверенности.

Усталость стискивает в тяжелых объятиях, и сил на борьбу все меньше. Я готова принять любые Лизкины доводы, если это позволит хоть немного передохнуть.

— И нам все равно не за что зацепиться, — продолжает она. — У кого нам спрашивать, и что спрашивать? Надо подумать, с кем он общался, может, друзья какие-то школьные, родственники там. Да и они спустя столько лет вряд ли помогут, это во-первых. Во-вторых — не можем же мы у кого-то адекватного спросить, что может понадобиться малолетнему маньяку через столько лет после его смерти?

— Баб Тоня сказала, надо у него самого спросить, — вспоминаю. — Типа, опять обратиться по имени, тогда он скажет.

Недолго рассматриваем друг друга в полной тишине, а потом добавляю:

— Но мне что-то не хочется.

Лиза кивает и открывает рот, чтобы ответить, но тут чашка соскакивает с края стола и разлетается вдребезги на линолеуме. Холодный чай растекается по полу, чаинки кружатся в лужице дохлыми рыбешками. Пока прикидываю, как чашка могла свалиться без чьего-либо воздействия, Лизка поднимает на меня голубоглазый взгляд.

— Мне, блин, точно не кажется, — шепчу.

Свет мигает и гаснет, оставляя только блеклое свечение фонарей снаружи. Я различаю, как Лиза встает из-за стола и движется в мою сторону. Хрустят под ступнями осколки, хлюпает чай — или уже кровь. Отступив, я упираюсь поясницей в подоконник, заторможенно прикидывая, как отбиваться от собственной дочери, чтобы не причинить вред. Сердце сжалось в тугой комок, суставы обездвижило беспомощной слабостью.

Шаг, шаг, еще шаг. Лиза замирает напротив, можно различить ментоловый запах шампуня, блеск в неподвижных глазах, размеренное глубокое дыхание. Прикладывая все усилия, чтобы не зажмуриться от страха, я с трудом выговариваю:

— Артем К-казачихин. Артем Казачихин, что тебе нужно?

Свет снова вспыхивает, и я часто моргаю, хлопая ртом. Ошарашенная Лизка разглядывает кровавые следы на полу среди осколков, руки трясутся, грудь ходит ходуном. Вся кухня кажется чужой, разгромленной, неподлежащей ремонту — хочется сбежать поскорее прочь, спрятаться от внезапно нахлынувшего ощущения неуюта.

Вцепившись в подоконник, чтобы не рухнуть, я говорю то ли Лизке, то ли себе самой:

— С утра пойдем к его матери. Я больше не знаю никаких друзей и родственников.

***

Мать Артема Казачихина живет в частном секторе на отшибе. Пока я трясусь в автобусе, память подкидывает давнее воспоминание, как ругалась Простокваша, когда ей поручили съездить к нему домой по какому-то вопросу. По какому именно — тут память уже ничего не подкидывает, но было это задолго до драмы с убийством. То ли заболел он, то ли натворил чего — в общем, пустяк, и Простокваша изводилась, что приходится без весомого повода переться в глухомань. “Две пересадки на автобусе, две! — шипела по телефону, не стараясь даже скрываться от учеников. — А такси мне, знаешь, школа не выделила!”.

Тогда мы только ржали, но теперь, рассматривая проносящиеся за окнами почерневшие деревянные домики и чахлые огороды, я вполне разделяю ее негодование, хоть с тех пор запустили новый автобусный маршрут, и пересаживаться стало не нужно.

Телефон тренькает, высвечивая “я норм” от Лизки. Она осталась дома, потому что я велела лечить порезанные ступни — раны оказались несерьезными, но лишние риски все равно ни к чему. Лизе было приказано никуда не выходить и каждые двадцать минут писать, что с ней все в порядке. О том, что делать, если вдруг станет не в порядке, пока я на другом конце города, думать как-то не хочется.

Выбравшись на остановке и преодолев пару улочек по пыльному бездорожью, я наконец замираю перед домом матери Артема Казачихина. Медленно осматриваюсь, попутно пытаясь вспомнить, как ее зовут. Дом выглядит почти нежилым: одичавший палисадник, облупившиеся ставни, заросший мхом шифер на крыше. Деревянный забор прогнил и покосился, рядом с крыльцом собачья конура, забитая какими-то опилками. Августовское солнце заливает все жарким светом, будто надеясь придать хоть каплю жизнерадостности. Перевожу взгляд дальше: за огородом угадывается ветхий сарайчик — тот самый, где когда-то болтался в петле Артем.

Из размышлений меня выдергивает оклик:

— Вы ко мне?

Вздрагиваю. В приоткрытую дверь видно тощую старуху в платье с маками. На плечи накинута шаль, седые лохмы кое-как собраны в пучок на затылке, бледное морщинистое лицо излучает неожиданную доброжелательность. Раньше я видела маму Артема всего пару раз, когда она приходила в школу, вид у нее тогда был более цветущий. Логично, что уж тут.

— Да, — говорю. — К вам.

С третьей попытки справившись со скрипучей калиткой, осторожно приближаюсь к крыльцу. Имя до сих пор не вспомнилось — наверное, я никогда его и не знала. Как бы то ни было, это отходит на второй план перед неловким осознанием, что я не представляю, с чего начать разговор.

— А я никого не жду, — не теряя доброжелательности, докладывает мама Артема. — Только Валю, соцработницу. Но ты не она.

Все, что я могу сейчас сказать, в любом случае прозвучит максимально глупо. Да и сама ситуация не лучше — ехала через весь город к сумасшедшей матери малолетнего убийцы, чтобы… Чтобы что? Спросить, чего ради ему на том свете не сидится?

Недолго попереминавшись с ноги на ногу, я решаю покончить со всем одним махом и убраться как можно скорее.

— Извините, не помню, как вас зовут, но…

— Дарья Петровна я.

И правда, никогда не знала.

— Точно, Дарья Петровна, как я могла забыть? Так вот, Дарья Петровна, я… Я по поводу Артема Казачихина, вашего сына.

Смеется:

— Как будто я не знаю, кто такой Артем. “Вашего сына”! Ха! Могла и не уточнять.

Смех на удивление не издевательский, скорее простодушный — так смеется взрослый, когда ребенок вытворяет милую глупость. Чувствуя себя все бестолковее, я продолжаю мямлить:

— Так вот, я… Знаете, это все долгая история, но я… Просто хотела спросить вот что… Если бы… Если бы Артем вернулся с того света из-за какого-нибудь незавершенного дела, то… Что бы это могло быть за дело?

Произнесенные вслух, эти слова кажутся совсем уж идиотскими. Чудится, вот-вот раздастся закадровый смех из старых ситкомов, и все окончательно превратится в цирк.

Дарья Петровна удивляется:

— С какого-какого света? Ты что, доча! Мой Темушка живой!

Застываю неуклюжим манекеном, совершенно не представляя, как реагировать.

— Дома он, обедать мы собираемся, — продолжает. — Хочешь с нами? Темушка любит гостей.

И, не дожидаясь ответа, она скрывается в доме. Оставшаяся приоткрытой дверь гостеприимно зазывает принять приглашение. С трудом поборов оцепенение, я поднимаюсь на крыльцо.

В доме на самом деле уютно пахнет едой — жареное мясо, специи, свежий хлеб, травяной чай. Осторожно ступаю из прихожей в гостиную, вертя головой как любопытная школьница. Побеленные стены украшены иконами, пейзажами в массивных безвкусных рамах и откидными календарями давно минувших лет. С потолка свисает пыльная люстра из пластиковых висюлек под хрусталь, на окнах занавески в цветочек. Пол укрыт пестрыми лоскутными половиками, в углу тумбочка с древним пузатым телевизором, напротив — укрытое пледом кресло-качалка.

— Тут мы, иди к нам! — слышится из кухни, и я двигаюсь на голос как загипнотизированная.

Здесь плещет вода в раковине и задыхаются на подоконнике вялые фиалки. Исходящая паром сковорода аппетитно шкварчит на газовой плите, пожелтевший от времени холодильник сплошь в магнитиках — я успеваю различить достопримечательности южных городов, а дальше внимание переключается на другое.

За столом у дальней стены усажено странное чучело — набитые тряпками спортивные штаны, пришитая к ним кофта, тоже начиненная ветошью. Рукава сложены на столешнице в таком положении, будто чучело терпеливо ожидает, когда подадут обед. Голова — закрепленный на воротнике шар из газетного папье-маше с нарисованным угольным лицом: две точки глаз и широкая скобка рта.

— Вот он, Темушка, видишь? — спрашивает Дарья Петровна, заметив, как я пялюсь на чучело. — Ни на каком не на том свете.

Сама как ни в чем не бывало суетится у плиты, подсыпая в еду чего-то из деревянной баночки, зачем привычным движением ставит ее на полку и ловко закрывает кран. Плеск воды стихает, остается только шипение сковороды.

Глядит на меня вопросительно:

— Чай? Я заварила ромашковый, но есть и обычный черный в пакетиках, если хочешь.

Медленно разеваю рот, не до конца понимая для чего — то ли отказаться от чая, то ли заорать. Чудится, будто вокруг выросли декорации самой идиотской театральной постановки, что только можно придумать. То, что мать Артема Казачихина поехала крышей, все обсуждали активно и с упоением, но в чем именно проявляется сумасшествие, никто не знал. Я даже подозревала, будто и нет ничего такого, просто людям хочется как-то сгустить краски, добавить трагизма к истории.

Пока силюсь стряхнуть смятение, Дарья Петровна ставит перед чучелом кружку и ласково поглаживает тряпичное плечо.

— Почти готово, мой хороший, — говорит ласково. — Дождемся еще Валюшку, и сядем обедать все вместе.

Скрипит входная дверь, и она вскидывает голову:

— Легка на помине!

Прошмыгивает мимо меня в прихожую, оттуда доносятся приглушенные голоса. Так и застыв столбом, я не свожу глаз с чучела. В кармане пикает телефон с очередным “я норм”, и воображение тут же разрисовывает в голове картину, как с Лизкой происходит нечто непоправимое, и вот уже я набиваю тряпьем ее одежду, делая вид, что все в порядке.

Чучело за столом поворачивает бумажную голову, черные точки-глаза упираются пустым взглядом в мое лицо.

Сердце прыгает из груди в горло, перекрывая дыхание. Мигом вырвавшись из ступора, я разворачиваюсь и выскакиваю прочь, чтобы тут же налететь на крупную тетку в очках.

— Вы кто? — спрашивает удивленно.

Дарья Петровна выплывает из-за ее спины и с готовностью докладывает:

— Гостья наша. Знаешь, что сказала? Что Артемка мой на том свете, ну какая же чушь! Вот я и пригласила зайти, пусть сама посмотрит!

Она скрывается в кухне, а тетка-соцработница глядит на меня со смесью вины и осуждения.

— Не знаю, для чего вам это надо, — говорит, — но вы не приходите сюда больше, ладно?

Часто киваю, в панике двигаясь на выход. Кажется, будто стены охватило пламя, и времени на эвакуацию совсем нет.

***

Сообщения от Лизы прекращаются, когда до дома остается минут сорок автобусного пути. Отправив несколько вопросительных знаков и не получив ответ, я набираю ее номер, но в трубке только долгие гудки. В салоне мгновенно делается душнее, сгущается муторный бензиновый запах. Дома, светофоры и улицы за окнами плывут издевательски медленно, старуха на соседнем сидении причмокивает особенно раздражающе.

Набираю снова, но результат тот же. Чудится, будто сердце гниет изнутри, как забытое в холодильнике яблоко. С каждой минутой я все больше утопаю в гудроновом болоте непонимания. Если поначалу все можно было списать на “показалось”, то сейчас необъяснимое стало слишком явным, и нет ни одной идеи, как к нему подступиться. Меня будто посадили в центр пустой комнаты, и стены сжимаются, грозя раздавить, а бежать совершенно некуда.

От остановки до дома я добираюсь бегом, взмокшая, растрепанная, и баб Тоня на скамейке провожает усталым взглядом, скептически приподняв бровь.

Лиза лежит на полу в гостиной, раскинув руки в стороны, голубые глаза изучают потолок. Я опускаюсь рядом на колени, панически выискивая взглядом раны, синяки, переломы, повреждения, и боюсь пошевелиться, будто так можно сделать хуже.

Лизка совершенно невредима, если не считать пластырей на ступнях. С облегчением выдохнув, я касаюсь ее щеки и тут же отдергиваю.

— У тебя жар, — говорю на удивление будничным тоном, словно диагностирую простуду.

В ответ она открывает рот, и там только бездонная чернота, веющая могильным холодом. Распахиваю глаза, вцепившись ногтями в Лизкину футболку. По гостиной проносится холодный порыв ветра, колышутся шторы, валятся с полок книжки и сувениры. Нос улавливает запахи хвои и ладана, в спальне раздается мягкий топот ног по ковру. Кручу головой, готовая вот-вот окончательно удариться в панику.

— Прекрати! — кричу. — Прекрати!

Лиза резко садится и переводит на меня пустые стеклянные глаза. Лицо белее мела, на виске пульсирует жилка. Рот разевается шире — кажется, вот-вот втянет меня в черное ничто.

— Я не уйду, — раздается оттуда глухо, как со дна колодца, хотя губы остаются неподвижными. — Я не уйду, пока она не расскажет.

— Что расскажет? — всхлипываю беспомощно. — Какая она?

По телевизору пробегает трещина, пол сотрясается мелкой дрожью. Из других комнат доносятся приглушенные голоса: горестные, шепчущие, заунывные. Получается разобрать “жить бы еще да жить”, “как такое могло вообще случиться”, “земля пухом”. Плач, старческое бормотание, звон посуды. Как будто вокруг развернулись невидимые похороны, а я лежу в гробу, способная только слышать.

— Артем Казачихин! — выкрикиваю беспомощно. — Артем Казачихин! Ну скажи, что тебе надо?

Все утихает в одну секунду: успокаивается ветер, развеиваются посторонние звуки и голоса. Радужка Лизкиных глаз темнеет, возвращая карий цвет, пересохший язык облизывает потрескавшиеся губы. Она часто моргает, осматриваясь.

— Что опять случилось? — спрашивает хрипло. — Землетрясение было, что ли?

Прижимаю ее к себе, давая волю слезам. Надо что-то предпринимать, хоть что-нибудь. Сделать все возможное, лишь бы это прекратилось.

***

Гранитный памятник Артема греется в солнечных лучах. Скуластое мальчишечье лицо на фото кажется теперь зловещим, обозленным. Останавливаюсь напротив, растерянно теребя сережку в ухе. Едва перевалило за полдень, но день уже ощущается невыносимо долгим. Выпитая досуха, я готова провалиться в сон прямо здесь, лишь бы получить хотя бы глоток свежих сил.

Кладбищенская атмосфера успокаивает, почти убаюкивает: различаю, как мерно и ровно бьется сердце, как утихает зудящая в районе желудка тревога. Даже не верится, что меньше часа назад я рыдала Лизе в плечо. Здесь, среди венков и памятников, кажется, что это происходило в другой вселенной.

Сама Лизка опять осталась дома одна — я решила, что это все же лучше, чем тащить ее с собой на кладбище. Как бы то ни было, а припадки до сих пор не причиняли ей особого вреда. К тому же, их все равно невозможно остановить, так что сидеть рядом с ней в бесконечном ожидании бессмысленно.

Наигравшись с фотографией Казачихина в гляделки, я тихо произношу:

— Ну, чего тебе надо? Что пристал? Она же не звала тебя, просто назвала имя из-за… из-за какой-то этой глупости. Нафиг ты прицепился? Одну уже убил, понравилось, да? Я не дам тебе Лизку… ну, тоже также. Понял? Покойся уже с миром.

Артем не отвечает. Тишину разбавляют только шелестящие листья да птичий щебет вдалеке. Осматриваюсь. Ветер перебирает черные ленты и хвою на венках. Надгробия бездумно глядят в пустоту выцветшими фотографиями, и совершенно всё здесь кажется бестолковым, завершенным. Как будто я досмотрела фильм до конца, но так и сижу перед экраном, дожидаясь чего-то еще. Приперлась тормошить мертвых из-за каких-то своих глупых мимолетных проблем.

— Отстань от нас, — шепчу, переведя взгляд обратно на Артема. — Пожалуйста.

На обратном пути, погрузившись в мрачные раздумья, я едва не сбиваю с ног худую женщину в джинсах и рубашке. Мы расходимся по сторонам на узкой тропинке, одновременно извиняясь и давая друг другу пройти.

— Ой, а я вас знаю, кажется! — неожиданно улыбается она.

Гляжу в ответ с непониманием. Невысокая, седая, лет пятидесяти, она выглядит знакомой, но ровно настолько, чтобы не было шансов вспомнить, где мы виделись раньше. Еще больше сбивает с толку парфюм: легкий, сладковато-цитрусовый — гораздо более узнаваем, будто с ним, в отличие от самой незнакомки, я сталкивалась совсем недавно.

— О вас много судачили в школьные годы, — говорит она, кивая на мой живот. — Ваша ранняя беременность была такой… ну, громкой новостью.

Выдавливаю улыбку, не представляя, что ответить. Разумеется, я много чего о себе наслушалась, но все давно осталось в прошлом. По крайней мере, из “малолетней потаскушки” я выросла в “нерадивую мамашу”, что порицается обществом гораздо менее агрессивно, поэтому о школьных унижениях почти удалось забыть.

— Я ставила вас в пример Лене, — с неловким смешком продолжает откровенничать женщина. — В пример, как не надо делать, разумеется. Но сейчас я так не считаю. Дети — лучшее, что случается с нами в жизни, и заводить их можно в любом возрасте. Это дар, бесценнейший, никому не пожелаешь его потерять.

Перевожу взгляд за ее спину и различаю черный мраморный памятник Елены Гуртовой. Все сразу встает на свои места.

— Вы ее мама?

Оборачивается, чтобы бросить долгий задумчивый взгляд, а потом кивает. Мы смотрим друг на друга молча, не понимая, как завершить неуклюжий разговор и разойтись.

— Что у вас за духи? — спрашиваю невпопад. — Не могу понять, почему такие знакомые.

— Лена такими пользовалась, — она поднимает глаза к небу, погружаясь в воспоминания. — Первое время после… похорон я часто у нее в комнате ночевала, а там все ими пропахло. Потом решила и себе покупать такие же, так я чувствую себя ближе к ней.

В голове тренькает струна, и я широко распахиваю глаза, ошарашенная догадкой — именно эти духи я учуяла вчера утром в Лизкиной комнате.

— Как ваша дочка? — интересуется мама Лены. — Она сейчас подросток уже, да? С ними очень сложно, но проявите терпение. Это самое лучшее — когда у тебя есть ребенок, а все эти трудности, они ведь совершенно не…

Перебиваю:

— Она в порядке, и я прикладываю все усилия, чтобы так оно и оставалось. Рада была встрече, но сейчас я очень спешу.

***

Лизка забралась с ногами на диван и водит пальцем по экрану телефона, читая очередную статью по веганство, экологию, медитацию или еще что-то в том же духе. Вид вдохновенно-задумчивый, как будто это не она валялась недавно на полу, искажая пространство потусторонними веяниями.

— Мы ошиблись, — говорю, бросая телефон в кресло.

Удивленно вскидывает голову:

— В смысле?

— Это не Артем Казачихин. Не он к тебе прицепился.

— А кто тогда?

— Лена Гуртовая. Ты же произнесла ее имя, когда мы были рядом с могилой. Вот она и… Хотя не знаю, я вообще не шарю, как это работает, но это она. У тебя в комнате пахло ее духами, когда вся эта фигня началась.

Пока Лизка переваривает услышанное, я наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо, и медленно, по слогам произношу:

— Елена Гуртовая. Что тебе надо?

В гостиной сразу становится темнее, будто на окно натянули покрывало. Лизкино лицо искажается, принимая чужие черты, глаза снова меняют цвет, волосы завиваются и укорачиваются. Даже телосложение меняется — наливается грудь, утончаются ключицы, удлиняются ноги и руки.

Пытаюсь ничего не упустить, но детали все равно ускользают. Передо мной одновременно и Лиза, и Лена, проступают друг через друга как наложившиеся кадры. Все дрожит, теряется в наступившей из ниоткуда темноте.

— Елена Гуртовая, — повторяю дрожащим голосом. — Что тебе надо?

Открывается рот, и разверзшаяся внутри тьма отвечает мне:

— Спроси у нее, — слова доносятся будто издалека, искаженные, надрывные. — Спроси, кто меня убил. Если спросить, она расскажет.

Смотрю в эту темноту, не в силах задавать новые вопросы.

Но они и не нужны. Осознание похоже на рухнувший потолок — меня оглушило, раздавило, размазало. В голове звенит пустота, сердце сжимается, кровь замерзает в жилах, лишая тело последних сил.

— Спроси у нее, — твердит неподвижный рот. — Она расскажет, если спросить.

Выкрикиваю как сквозь сонный паралич:

— Спрошу, спрошу! Я поняла! Все узнают! Только оставь нас в покое!

Комната снова наливается светом, видение рассеивается. Лиза обнимает себя за плечи, будто ее вытолкнули нагишом на мороз, и жалобно смотрит на меня снизу вверх.

— Что происходит? — скулит. — Почему я… Эти провалы, я ничего не помню, я…

Тяжело дыша, отстраняюсь и нашариваю в кресле свой телефон.

— Ты что делаешь? — спрашивает.

— Вызываю такси. Еще одну поездку на автобусе я точно не переживу.

***

Солнце начинает клониться к закату, когда я возвращаюсь к дому Дарьи Петровны. Стиснув зубы, неровной походкой, как неисправный робот, поднимаюсь на крыльцо и захожу без стука. Не верится, что я была здесь сегодня утром — по ощущениям с тех пор минули долгие недели.

Соцработница Валя копошится с какими-то коробками в гостиной и поднимает на меня удивленные глаза.

— Опять вы, — вздыхает. — Я же просила не…

— Где она?

Нахмурившись, Валя кивает в сторону кухни и семенит за мной, когда направляюсь туда.

— Если вы сделаете что-то, что-то… То мне придется… Сами знаете, — неуверенно бормочет на ходу, выуживая из кармана телефон.

Дарья Петровна сидит напротив чучела и тихонько что-то ему втолковывает, макая в чай сушку. Откусывает и застывает истуканом, заметив нас с Валей.

— Ой, это ты! — бубнит невнятно. — А я ведь даже не узнала, как тебя зовут, Темушка спрашивал, у нас же гостей не бывает, а я и не нашлась, что…

— Дарья Петровна, — собственный голос звучит непривычно громко и надсадно, хотя стараюсь говорить шепотом. — Кто убил Лену Гуртовую?

Валя охает, хватаясь за сердце. Дарья Петровна долго молчит, тщательно прожевывая. Рассматривает меня так, будто впервые увидела и вообще не понимает, как я здесь оказалась. Время растягивается, замедляя темп и подчеркивая детали: гулко капает кран, гудит старый холодильник, поскрипывает открытая форточка.

Придя в себя, Валя тянет меня за локоть, намереваясь вышвырнуть прочь, но тут Дарья Петровна наконец отвечает:

— Я убила.

Отряхивает ладони от крошек и поднимается из-за стола.

— А что, разве у меня был выбор? — спрашивает. — Мне Боженька детей не дал, я одна была, вот и взяла Артемочку из детского дома. Выходила и вырастила, как птенчика. Беспомощный он был, глупенький и слабенький, только на меня вся надежда.

Выпрямляется и складывает руки на животе. Чувствую, как ослабевает Валина хватка, а сама она тяжело сопит, прислушиваясь к неожиданной исповеди.

— А тут прошмандовка эта к нему присосалась. Я сто раз говорила, не пара она Темушке, я бы сама ему подобрала невесту. Думала, пройдет у них, наиграются по детскости своей да разбегутся, а тут вон как оказалось — только крепче и крепче любовь эта дурацкая. Приворожила она его, что ли. Крутилась тут вечно, как у себя дома, и он из-за нее меня вообще слушать перестал, разве ж это дело? Для мужчины нет никого главнее матери, а он не понимал. Все из-за тварюшки этой.

Валя переводит недоверчивый взгляд с нее на меня, а я просто слушаю, не в состоянии уже как-то реагировать. По мне будто проехались катком, выдавив все эмоции, осталась только бесполезная кожура.

— Я хотела просто напугать, — продолжает Дарья Петровна. — Пригрозить ножом, вот и все. Чтоб она убралась отсюда и держалась подальше. Но она начала возражать, спорить со мной посмела, гнида такая, и как-то у нас так… получилось… Я же не знала. И что Артемочка так отреагирует, я тоже не знала. Ну, что убиваться сразу побежит — это же совсем ненормально. А потом полиция, это все… Они по отпечаткам чего-то там выяснили, Темочка же за нож хватался, вытаскивал, думал, живая она еще. Они особо и не разбирались вроде бы, а я ничего не стала говорить. Я не должна нести наказание из-за какой-то там дешевки подзаборной.

Сглотнув вставший в горле ком, я подаю голос:

— Вашего сына все эти годы считали убийцей. Из-за вас.

— Ну и что? — хлопает глазами. — Зато он со мной, вот он, видишь? Вернулся из сарая, всего через несколько дней, живой и невредимый. Это чудо, и если я это чудо заслужила, значит, все сделала правильно. Мы теперь навсегда вместе, только мы вдвоем, как когда-то раньше. А что там другие говорят и считают, нас вообще не касается.

Валя прикладывает телефон к уху и выходит. Из гостиной слышно ее дрожащий голос, диктующий адрес.

Голова чучела открепляется от тела и падает, с шуршанием подкатываясь к моим ногам. Точки глаз равнодушно глядят на меня с пола, улыбка — всего лишь кривая черная линия.

— Никакое это не чудо, вы живете с куклой, которую сами сделали, — говорю, сминая папье-маше кроссовкой. — А Артем умер, тоже из-за вас, и ничего уже не будет как раньше.

Лицо Дарьи Петровны искажается, делаясь похожим на восковую маску, и непонятно, что она изображает — то ли гнев, то ли скорбь. Плечи поникают, ноги подкашиваются. Склонившись над обезглавленным чучелом, она трясущимися руками вынимает тряпичные внутренности и подносит к лицу, не веря глазам. Истошный старушечий рев раздается будто где-то очень далеко, почти не касаясь моего слуха.

Оттолкнув раздавленную бумажную голову, медленно двигаюсь на выход, не замечая уже ни суетящейся Вали, ни собственного бешено колотящегося сердца. Меня окружила спасительная стена безразличия, все на свете стало маленьким и незначительным, оставив только одну важную деталь — Лиза теперь в безопасности.

Автор: Игорь Шанин