(Записки дона Алонсо де Варгаса, найденные в его поместье спустя неделю после возвращения из Новой Испании)

— --

I. Записка дона Алонсо де Варгаса

— --

Мадонна, пишу это, поскольку не знаю, что со мной происходит. Неужели тот вождь дикарей был прав? Последние шесть дней, с момента возвращения из Новой Испании, со мной творятся такие ужасы, что я решил вести этот ежедневник. Быть может, когда-нибудь он поможет другим не совершить моей ошибки. Зря я привёз тот нож. Зря поднял его с земли. Отец Педро, наш приходской священник, тут оказался бессилен, хотя я исповедовался и причащался. Святая вода шипела на клинке, но сам нож оставался сухим. Я видел это своими глазами.

Записываю всё, что помню, с самого начала.

День 1. Тот злополучный нож и что я наделал в Новой Испании

Всё началось в поселении местных дикарей — Хокотитлан. Не буду лгать ни себе, ни этим страницам — мы пришли грабить. Индейцы изначально считали нас посланниками богов, несли нам дары, пищу, перья. Впрочем, мы тоже привезли им таких вещей, как железное оружие, вино(самое дряное, что находили в закромах, но они были рады и такой «огненной воде»), нашу пищу и так далее. Но в итоге мы обманули их. Посулили мир, а принесли войну. Теперь пришло время разобраться с теми, кто ещё сопротивлялся. Губернатор сказал: этот город должен пасть. Слишком долго они прячут своё золото в пирамидах.Когда мы пришли, туман отступил перед нами, как занавес, открывающий сцену. Город возник из белой мглы внезапно, будто не мы его нашли, а он нас ждал. Белые стены, широкая площадь, и над всем этим — пирамида. Она давила на горизонт, тяжёлая, ступенчатая, похожая на окаменевшую волну, застывшую в миг падения.

По её склонам тянулись тёмные полосы. Я подумал, что тень, но переводчик сказал, что кровь.

Барабаны били так, будто у самой земли было сердце, и оно колотилось в агонии.

Индейцы не сдавались. Воины в шкурах ягуаров и орлиных шлемах спускались по ступеням, крича и размахивая своими ножами с обсидиановыми лезвиями. Камень стал скользким. Кровь текла свежими струями вниз, по тем самым ступеням, по которым они прежде поднимали своих жертв.

Вождь сражался среди них. Он был ранен — плечо рассечено, бедро залито кровью, но держался прямо. Лицо его было выкрашено чёрным и красным, глаза горели так, будто огонь города отражался в них изнутри.

Он увидел меня. Сквозь строй солдат, сквозь звон стали и крики умирающих он смотрел только на меня.

Он отбросил сломанное оружие. Вытащил ритуальный нож — чёрный, матовый, словно вырезанный из ночи. Казалось, он не отражает свет, а вырезает в нём дыру.

Он кричал. И в его крике была такая ярость, что даже сейчас в ушах стоит и ужасаюсь.

Он поднял нож к небу и воззвал к какому-то Миктлантекутли. Голос его сорвался, но не ослабел:

- Я умираю в ненависти! Возьми её, Владыка Подземного Мира! Пусть его рука станет твоей! Пусть он прольёт кровь своих, как пролил нашу! Я умираю, зная — ты услышал!

Я не понял ни слова, но озноб прошёл по спине. Позже переводчик поведал, что тот проклял меня. Жалею, что не воспринял всерьёз, но отдал честь его доблести, так как он бился очень достойно.

Я ударил его. Шпага вошла легко. Он захлебнулся кровью, но шагнул ближе — так, что брызги попали мне на лицо. Горячие, чужие.

И умер, глядя на меня.

Я поднял тот самый нож, и боже упаси, лучше этого не делал.

— --

День первый. Поместье.

Два месяца корабельной качки, молитв и солонины, и я снова дома. Думал, что самое страшное позади. Как же я ошибался...

Нож повесил в кабинете. Чёрный клинок не отражал свет, но словно поглащал его.

Ночью мне приснилась пирамида.

Я поднимался по ступеням. Камень был тёплым, влажным. Под ногами было липко. Со ступеней стекала кровь — свежая, густая, она текла вниз, к подножию. Я посмотрел на свои руки — они были в крови по локоть.

Погода резко переменилась. Солнечный день погас, небо почернело, и вдали началось извержение вулкана. Земля дрожала. Пепел смешивался с кровью.

Я дошёл до вершины. В алтарь был воткнут тот самый нож, он горел в огне, но не обжигал, а был тёплым.

Я взял его.

Проснулся от резкого запаха. Руки были в крови. Но не в таких масштабах, как во сне — лишь тонкие полосы на пальцах, будто кто-то провёл по ним лезвием, пока я спал.

Это меня знатно насторожило, но потом вспомнил, что хватал его за рукоять, и порезался. Что ж, думал, рана во сне каким-то образом пустила кровь.

— --

День второй.

Сегодня снились джунгли.

Всё было предельно реалистично. Гигантские листья, блестящие от влаги. Лианы свисают, как верёвки. Воздух тяжёлый, горячий, влажный — им трудно дышать, но лёгкие почему-то не задыхаются.

Слева ступал ягуар. Я слышал его дыхание.

Справа шёл воин в орлином шлеме. Бесшумный, как тень.

Я не боялся. В моей руке был тот самый нож. Он вёл меня.

Проснувшись, я обнаружил под ногтями землю. А на теле — укусы насекомых. Несколько красных точек на шее, на запястьях, как после москитов в джунглях.

Я вспомнил, что накануне работал в саду, кусты пересаживал. Увлечение у меня такое, даже садовника не держу, сам по нему работаю. А укусы… ну, могло накусать и в поместье, комары тут не редкость.

Нашёл объяснение и успокоился.

— --

День третий.

Нож висит в кабинете. Я велел прибить его к стене над камином, как трофей. Трофей, ага. Скорее я его трофей, ужас полный.

Сегодня во сне я стоял в храме. Вокруг громоздились каменные чудовища — змеи с перьями, ягуары с человеческими глазами, черепа с высунутыми языками-ножами. А перед ними стоял вождь. Тот самый, которого я убил. Живой, молчаливый. Грудь его была залита кровью, но он улыбался. Улыбался мне, как старому другу.

Проснулся от того, что жена трясла меня за плечо. Донья Эльвира была испугана. Сказала, что я говорил во сне на каком-то непонятном языке. Кричал что-то страшное.

Я рассмеялся и успокоил её. Сказал, что приснился кошмар, ну а язык... В Новой Испании наслушался дикарей, вот и мерещится всякое. Она ушла, но смотрела на меня с тревогой.

Я и сам на себя смотрел бы с тревогой, если бы видел со стороны.

— --

День четвёртый.

Я запер нож в сундук. Обил сундук железом, запер на три замка, ключи положил под подушку.

Утром нож висел на стене в кабинете. Сундук был заперт. Ключи лежали под подушкой.

Во сне я снова стоял на пирамиде. Нож был в моей руке. Внизу ревела толпа — тысячи лиц, раскрашенных в синий и белый, глаза, полные веры и ужаса. Они требовали жертвы.

Рядом со мной стоял связанный человек в доспехах, конкистадор. Он что-то кричал на кастильском, но я не понимал ни слова. Язык казался чужим, ненужным.

Я поднял нож к небу и воззвал к какому-то Уицилопочтли. Попросил принять эту жертву. Голос звучал словно не мой.

Я вонзил нож.

Проснулся от боли в ладони. На ней был свежий порез — тонкий, ровный, как от обсидиана.

Я долго смотрел на кровь. Потом перевязал руку и пошёл в кабинет.

Нож висел на стене. Был очень обескуражен, проверил ключи. Смотрю, а они на месте, открываю сундук ими — А там и нету ничего.

— --

День пятый.

Я перестал понимать, где кончается сон и начинается явь.

Сегодня во сне я был в ацтекском городе. Не на пирамиде, а на площади. Видел испанцев — несколько солдат и переводчик. Они говорили с вождём, обещали золото, ткани, диковинные вещи из Старого Света. Улыбались, хлопали по плечу.

Но я видел их насквозь. Я знал, что они задумали. Обман. Предательство. Рабство.

Нож в моей руке начал гореть. Буквально — жёг ладонь, требуя действия. Я хотел броситься на них, но…

Проснулся.

Я стоял посреди коридора, босиком и в ночной рубашке. В руке был зажат нож.

Вокруг стояли слуги. Смотрели на меня с ужасом. Один из них, старый Педро, перекрестился и прошептал: «Сеньор… вы говорили на том языке… страшном…»

Я велел им разойтись. Сказал, что лунатизм, что в детстве тоже ходил. Они ушли, но я знаю — они не верят.

Я сам себе не верю.

— --

День шестой.

Сны больше не кончаются. Они просто перетекают в реальность, как река в реку.

Я закрываю глаза — я в ацтекском городе. Открываю — я в поместье. Но город уже здесь, за окнами. Я вижу, как пирамида вырастает из-за деревьев в саду. Моя жена проходит мимо, но я вижу на ней перья. Мои дети смеются, но смех их похож на крик обезьян.

Сегодня во сне на город напали испанцы. Они врывались в дома, убивали, жгли храмы. Ярость поднялась во мне — глубокая, древняя, чужая. И одновременно своя. Самая моя.

Я бросился на них с ножом.

Я убивал одного за другим. Нож входил легко, как в масло. Крики становились ближе, знакомее. Они кричали моё имя — «Алонсо! Алонсо, одумайся!» — но я не понимал, почему они зовут меня чужим именем. Я отвечал им на ацтекском. Требовал, чтобы они убирались с моей земли.

Кроме ярости к захватчикам, не было ничего. Ни страха. Ни сомнения. Только нож и кровь.

А когда я пришёл в сознание, остолбенел. Что я наделал, господи. Пути назад уже нет, меня казнят, надеюсь, этот дикарь подавится, так как после содеянного всё равно я жить не буду, меня казнят. Записки оставлю для инквизиции, надеюсь, она разберётся с этим ножом. Прощайте.

 Эпилог

(Из протокола расследования Святой Инквизиции)

На рассвете седьмого дня в поместье дона Алонсо де Варгаса были обнаружены тела его супруги доньи Эльвиры, двоих детей и четверых слуг. Смерть наступила в результате глубоких резаных ран шеи, нанесённых, предположительно, обсидиановым ножом, найденным в руке дона Алонсо.

Двери и окна поместья были заперты изнутри. Следов взлома или проникновения посторонних не обнаружено. На полу в некоторых комнатах найдены следы высохшей грязи, не свойственной данной местности.

Дон Алонсо де Варгас лежал среди тел. На его шее также имелась глубокая рана, нанесённая тем же оружием. Предположительно, после содеянного покончил с собой. Выражение лица его было спокойным.

Все убитые, включая самого дона Алонсо, имели на телах следы укусов насекомых, не встречающихся в Испании, но характерных для тропических регионов Новой Испании. Происхождение этих следов не поддаётся объяснению.

Нож был передан церковным властям для освящения. Святую воду лили на клинок трижды. Вода стекала по обсидиану, не задерживаясь, и на камне не оставалось влаги.

По рекомендации трибунала, нож было решено захоронить в освящённой земле за пределами города, под каменной плитой с молитвой.

Место захоронения засекречено.